Мои друзья - Хишам Матар
Все произошло так быстро, что у меня не нашлось времени сообщить Мустафе. А когда наконец поделился с ним новостью, он повел себя сдержанно, не выказав особого удивления. Но я знал эту его особенность: чем больше он удивлен или потрясен, тем меньше хочет это показать.
– Что ж, это все объясняет, – только и сказал он.
– Объясняет что? – с некоторым вызовом спросил я.
– Ничего. – Он был доволен, что сумел меня спровоцировать. – Что ты куда-то пропал, вот и все. Несколько дней от тебя ни слуху ни духу. И когда же ты представишь меня своему новому знаменитому другу?
Я откладывал сколько мог, а когда устроил встречу, то по дороге в кафе сердце в груди у меня бешено колотилось. Знакомство прошло не плохо, но и не хорошо. Мустафа беспрерывно болтал, был шумен и нагловат, и все, что он говорил, звучало как хвастовство. В какой-то момент он прицепился к Хосаму – мол, поверить не может, будто тот не читал Милана Кундеру.
Хосам стерпел и не стал связываться. А когда мы шли домой, заметил – тоном искреннего сочувствия:
– Немного нервный он, твой друг.
– Он тобой восхищается, – сказал я, что было правдой и ложью одновременно.
74
Когда Хосам прибыл из Парижа всего с двумя чемоданчиками, я предположил, что остальное его имущество где-то хранится и его доставят, как только Хосам устроится. Но ничего подобного. Содержимое тех чемоданов и было всем его имуществом. В одном – книги, в другом – одежда. Он придерживался мнения, что лучше иметь несколько качественных вещей, чем постоянно обновлять одежду. К этому времени я уже был знаком с его гардеробом. И нет смысла, утверждал он, держать дома книгу, если ты не намерен перечитывать ее множество раз.
– В крайнем случае, красивое издание. Но бесчисленные книги на полках, стоящие там только потому, что их прочитали или собираются однажды прочитать, это абсурд. Кроме того, есть ли что-либо более гнетущее и унылое, чем стена из книг? Но ты, дорогой мой, не согласен. Вслед за Монтенем ты полагаешь, будто само присутствие книг в твоей комнате воспитывает тебя, что книги нужно не только читать, но жить с ними.
Когда Хосам заходил ко мне и взгляд его падал на мою стену из книг, нечто похожее на восторг и сожаление мелькало на его лице, словно втайне его беспокоил вовсе не вид множества книг, но стабильность, которую предполагало подобное собрание. Чтение требует от человека оседлости. Как и писательство.
Он брал почитать книги у меня, в публичной библиотеке, иногда тайком в книжных магазинах – воровал, читал аккуратно, следя, чтобы корешок не замялся и не осталось никаких следов, а потом незаметно возвращал на место.
– Мне нравится думать, – объяснил он, когда впервые признался мне в своих шалостях, – что новая книга уже прочитана, а ее будущий владелец об этом и не подозревает. Секрет, только между мной и страницами.
Что касается его собственной библиотеки, он никогда не отваживался выходить за пределы тридцати с чем-то томов. У меня сложилось впечатление, что это не только из бережливости или желания оставаться легким на подъем, готовым в любой момент сняться с места, но и ради того, чтобы, не пуская корни в физическом пространстве, жить при этом в неизменном литературном ландшафте с его знакомыми кварталами, любимыми полузабытыми строками – посвятить свою жизнь узнаванию лишь нескольких книг, пока они не начнут казаться родиной.
За нашими разговорами о литературе всегда скрывалось мое желание, чтобы он вновь начал писать. Я предложил Хосаму написать книгу про его перечитывания.
– Вроде дневника впечатлений и как они менялись со временем. Хроники медленного внимательного чтения глазами писателя.
С этим я ничего не мог поделать. Я искренне верил, что он, в самой сути своей, писатель. Я часто слышал вплетенные в свой голос ободрение и увещевание. И он их тоже слышал. Чем ближе мы становились, тем труднее было скрывать такие желания.
75
Ночь обступила меня. Я наконец-то покидаю Сент-Джеймс-сквер. Не благословляй, не проклинай. Отпусти все свои «где-нибудь еще». Лондон там, где ты.
Вот и Гайд-парк. Девять вечера. Сумерки сгустились. Безлунная ночь черна. Ее тьму нарушает лишь отраженное свечение, позволяющее различать скелетные контуры больших голых деревьев. Я никогда не переставал бояться темноты. Просто научился лучше ее переносить. Чем дальше я углубляюсь в парк, тем менее различимым становится город. Его звуки удаляются и затихают. Воздух здесь влажный, и неподвижный, и темный, как в чернильнице.
Хосам переехал в Лондон и мы стали соседями в 1996-м. Но к тому времени я уже двенадцать лет жил в одной и той же квартире, тогда как он после Бенгази сменил с полдюжины городов. По окончании Тринити-колледжа в Дублине он перебрался в Лондон и писал рассказы, периодически мотаясь в Ирландию к Клэр. Потом, вскоре после того, как книгу опубликовали, и ровно когда я начинал свою новую неопределенную жизнь в Лондоне, он предпринял несколько попыток обосноваться где-нибудь еще, всякий раз, как он говорил, «с искренним намерением осесть навсегда». Жил в Барселоне, учил испанский и каталонский, потом, уже зная итальянский, поскольку выучил его еще в детстве в Ливии, переехал в Неаполь. Через пару лет сменил его на Милан, только чтобы вскоре опять вернуться в Неаполь. Затем он жил в Дублине с Клэр, но в итоге опять поселился в Лондоне. И вскоре отправился в Париж. Это была самая удачная попытка, сказал он, поскольку он сумел продержаться там четыре года, пока мы с ним не встретились. Причины всех прочих переездов остались невыясненными.
И здешняя его жизнь походила на затянувшуюся паузу в странствиях. Мы часто ходили в его любимый бар в Сохо, «Френч Хаус». Как-то вечером мы пили, ели и снова пили. Хосам заговорил с людьми за соседним столиком и рассказал им какую-то историю. Не помню о чем, но помню лица тех незнакомцев, их искреннее внимание и восторг. И помню лицо Хосама, наслаждающегося своим мастерством рассказчика. И помню, как подумал: вот что происходит, когда писатель перестает писать. Попытался улыбкой отогнать эту мысль, но, кажется, Хосам прочитал ее на моем лице. Он замолчал на долю секунды и тут же продолжил свой рассказ, но с меньшим энтузиазмом.
В итоге мы пошли домой через Гайд-парк, по той самой
