Мои друзья - Хишам Матар

– Надо посидеть там, где сидел он, – предложил Хосам.

Я засмеялся, но он был серьезен, таким серьезным я его никогда прежде не видел. Температура тротуара шокировала, словно он вобрал в себя весь холод и всю жесткость мира. Я извернулся, чтобы сесть больше на бедро. Шеренги ног, шаг за шагом, колотили землю прямо перед нами. Я пытался сделать вид, что это забавно. Но, повернувшись к Хосаму, увидел, что его глаза полны слез.

76

Вместо того чтобы стать галактикой, в которой можно обрести свое место, писательская карта Хосама превратилась в обзор внутренней нестабильности Лондона. Лоуренс умер в Нью-Мексико. Конрад до самого конца жизни оставался неприкаянным, даже сожалел о ребенке, оставшемся в Англии, где у него нет родных. Лицо Эллиота говорило само за себя – «душевная чуткость, которая свободна только глубоко внутри; все внешние формы следует держать под строгим контролем». Даже Форд «с его уверенным английским столичным духом в конце концов вынужден был убраться отсюда к чертям». Хосам был убежден, что даже тот последний вечер, когда Вулф набила камнями карманы своего пальто и направилась к реке Уз, являлся свидетельством неспособности Лондона стать теплым убежищем для тех, кто не был частью того, что он называл «традиционным обществом». Дабы объяснить, что имеется в виду, сказал Хосам, ему нужно одолжить на время мои книги Джин Рис. Через пару дней он вернулся чрезвычайно взволнованным и, держа в руках «После ухода от мистера Маккензи», прочел строки, где Джулия Мартин, отчаянно пытающаяся устроить свою жизнь в Лондоне, думает: «Это место непрестанно твердит тебе: „Зарабатывай, зарабатывай, делай деньги или будь навеки проклят“. Тогда как Париж уговаривает забыть, забыть, оставить себя в покое».

Оглядываясь назад, я думаю, что все знаки были налицо; максимум, на что я мог надеяться, это что мой друг будет оставаться рядом ровно столько времени, насколько сумеет задержаться на одном месте, что не стоит воспринимать его общество как само собой разумеющееся. Кроме того, где бы ни остановился изгнанник, это неизбежно временно.

Хосам все чаще встречался с Клэр. Она ему помогала, сглаживала смятение, владевшее им. Ее дому на севере Лондона требовался ремонт. И на это время она переехала к Хосаму. По вечерам сквозь щели между половицами проникал свет, и я часто засыпал под тихое бормотание их голосов. Чувство гармоничной дополненности жизни удвоилось, когда вместе с Хосамом в нижней квартире поселилась и Клэр. Однако все это время меня не покидало ощущение неустойчивости. Спустя несколько месяцев, когда дом Клэр был уже готов, Хосам сообщил о том, что я и так уже подозревал, – он переедет к ней. Он уже отправил уведомление домовладельцу. Я был задет, зол и смущен тем, что задет и зол, и скрывал чувства, объясняя свое огорчение исключительно внезапностью новости.

– Ты должен был сказать раньше, – проговорил я.

Он обнял меня со словами:

– Ты всегда добр, и я люблю тебя за это. Неважно, где я нахожусь, ты всегда будешь моим соседом.

По мере приближения назначенной даты он все больше нервничал. Измерял расстояние от Шепердс-Буш до Кентиш-Таун в станциях метро, потом в количестве минут поездки на автобусе и, поскольку я начал ездить на работу на велосипеде, придумал красивый маршрут для преодоления расстояния в шесть миль.

В тот день, когда они с Клэр съехали, дом и сама улица изменились. И, разумеется, весь Шепердс-Буш и Лондон тоже. Стоя у кухонного окна, я старался не смотреть вниз, туда, где прежде был их сад.

В доме у Клэр было очень красиво, пол из идеально подогнанных деревянных досок. Она владела домом целиком, никаких соседей внизу и наверху. Она хотела детей, рассказал мне Хосам.

Теперь мы с ним встречались во «Френч Хаус». Иногда я водил его в театр. Мустафа тоже жил на севере, и время от времени мы собирались у него, но эти вечера меня не особенно радовали. Я был убежден, что двое моих друзей представляют две различные и непримиримые части моей жизни, которые я должен как-то поддерживать в равновесии, и что если бы не я, они никогда не встретились бы. Время доказало, как я ошибался. Встретившись в Ливии на поле боя, они стали ближе друг другу, чем я когда-либо к каждому из них.

77

Шли годы, и каждый из нас все глубже погружался в собственную жизнь. Мне часто приходил в голову образ садовой мебели, постепенно врастающей в землю. Стало ясно, что ливийский режим одержал победу. Никакой серьезной оппозиции не существовало, и диктатура чувствовала себя как никогда вольготно. Больше не нужно было ни казнить, ни похищать критиков режима, потому что, с точки зрения властей, подобная тактика уже достигла своей цели. Мустафа стал менеджером в местном агентстве недвижимости, а Хосам нашел работу литературного обозревателя в арабской газете со штаб-квартирой в Лондоне и публиковался под своим настоящим именем. Впервые после работы в парижском отеле он получал годовую зарплату с оплачиваемым отпуском и пенсионными отчислениями. Работа была легкой, и он мог заниматься ею, не выходя из дома. Хотя у них с Клэр не было детей, их совместная жизнь – по крайней мере, на взгляд со стороны, поскольку он никогда не раскрывал личных подробностей, – казалась спокойной и полной любви. Они часто ездили в Девон, где у них не было знакомых, но они любили гулять в холмах и, даже глубокой зимой, купаться нагишом в реке Дарт. Мы подшучивали, что североевропейский темперамент Клэр одержал верх над средиземноморской душой Хосама.

– Я бы выбрала Средиземноморье, благодарю покорно, – возражала Клэр. – Это твой друг вечно настаивает на ледяных погружениях.

Как-то раз в субботу я пригласил их на ужин. Хотел наконец-то познакомить с Ханной. Я решил приготовить кускус, и Ханна пришла пораньше, чтобы помочь. Блюдо выходило ужасно сложным, и я наделал ошибок. Видя, как я начинаю психовать, Ханна предложила заказать индийскую еду и сказала, что знает хорошее место. Мы прибрались в кухне, а когда прибыл заказ, разложили еду по тарелкам и поставили в духовку, чтобы не остыла. И только тогда Ханна начала нервничать. Села, посмотрела на меня. Я налил нам выпить, и вскоре позвонили в дверь – Мустафа, Хосам и Клэр явились все вместе. Мустафа принес Ханне подарок. Я удивился самому факту, а следом удивился продуманности его выбора. Сборник эссе Роберта Хасса[44].

– Помню, Халед говорил, что тебе нравится этот автор, – сказал