Мои друзья - Хишам Матар
– Я знал девушку, которая жила здесь. Алжирка. У нее был велосипед с багажником над задним колесом, достаточно прочный, чтобы выдержать седока. Однажды она покатала меня. Пришлось по-дурацки задрать ноги. Держался за седло сзади кончиками пальцев. По временам приходилось хвататься за ее талию, чтобы удержаться. Она крутила педали, привстав, ветер раздувал ее одежду, волосы. Я вдыхал ее духи, легкий запах мыла, и шампуня, и всего прочего, что принадлежало только ей, – ее тело, ее дни и ночи. Она хотела отвезти меня в Девятый округ. Я только переехал тогда. Едва знал дорогу. Помню, как мы остановились и ели сэндвичи с солониной, стоя прямо на тротуаре, потом заскочили в библиотеку, которую она хотела мне показать. Не знаю, как она называлась, я так и не смог ее потом найти. Высокие окна, закругленные сверху. Слишком много книг, слишком мало людей, склонявшихся над ними. Мы поехали дальше. Она остановилась посреди неприметной улицы, посмотрела наверх, на одно из окон, и сказала: «Здесь жила моя бабушка, в те тревожные первые годы, пока не получила документы». Потом прокрутила вверх правую педаль и рванула вперед. Я держался за нее обеими руками. Колеса вращались, и ветер был таким славным.
Официант забрал пустые стаканы и поинтересовался, повторить ли.
– Почему бы, черт возьми, и нет, – отозвался Хосам, и парень улыбнулся в ответ. – Наджма, так ее звали. Мою сестру тоже зовут Наджма. Самая младшая в семье. Сейчас, наверное, и не узнаю ее. Мы вернулись к ней, – он показал на дом напротив, я обернулся посмотреть, – угловая квартира на самом верху. День был жаркий. Она открыла все окна, и ветерок ворвался в комнату. Мы сидели скрестив ноги на прохладном деревянном полу. Я так хорошо помню ее колени, какие они были сильные и нежные.
Слушая Хосама, я вспомнил колени Ханны: сначала кажутся ровного цвета, но потом из-под миндальной кожи проступает розовая дымка, темно-зеленая вена, смутная голубизна плоти.
– На босых ступнях остались еле заметные вмятинки от кожаных сандалий. Ремешки отпечатали полоски вокруг лодыжек. Пальцы на ногах чуть раздвинуты. Она заварила японский чай. «Все нужно делать точно и аккуратно, – сказала она. – Тебе нужно потерпеть». Она улыбалась. Я помню, что мне тогда очень хотелось, чтобы она рассказала мне то, чего никогда никому не рассказывала. Чай был готов. Она наполнила чашки, и мы пили его в тишине. Интересно, что с ней стало.
– Вы больше не общаетесь?
– Думаю, она до сих пор в Париже, но не уверен. В любом случае проблема во мне. – Он оборвал себя: – Впрочем, ладно, у проблемы есть имя: Клэр. Хотя прошло много лет с тех пор, как мы были вместе, она до сих пор умудряется вставать между мной и любой другой женщиной, даже той небесной Наджмой. Это не совсем любовь.
До той минуты Хосам рассказывал мне совсем чуть-чуть про Клэр. Я знал, что она из Дублина, что они познакомились в университете, встречались и расставались, и так много лет. Но дело было даже не в том, как он говорил о ней, а в том, как смягчался его голос, когда он произносил ее имя.
– Недавно узнал, что она купила дом в Северном Лондоне, – сказал он. – Устроилась на работу в благотворительную организацию, помогающую беженцам.
71
Мустафу моя встреча с Хосамом Зова взбудоражила и заинтриговала. Сначала он поверить не мог. Раскрасневшийся, он жаждал узнать, как это произошло, о чем мы говорили, какой он вообще.
– Хочу все подробности, – заявил он.
Я предоставил ему добросовестный отчет и был рад вновь пережить все ощущения. Но вскоре новизна поблекла и скептицизм, подобно расползающемуся пятну, просочился в голос друга. Его слова порождали во мне досаду, особенно острую от того, что совпадали с теми, которые я пытался подавить в себе.
– Он струсил. Переоценил свои рассказы и позволил себе зачахнуть в никчемной работе, – говорил Мустафа. – Доказательство, что одного таланта недостаточно. Требуется еще и мужество. Мужество, которого у него определенно не имеется. Я понял еще по тому интервью.
Его вердикт прозвучал с неистовой определенностью хлопнувшей двери. Хотя я хорошо знал Мустафу и полагал, что понимаю, как работает его разум, что зачастую он вместо того, чтобы подумать, поддается страстному импульсу, который заносит его туда, где он не ожидал и не стремился оказаться, но тем не менее суждение его было вполне убедительным.
– Будь осторожен, – сказал он, – не доверяйся безоглядно. Нет ничего опаснее писателя, бросившего писать. Вспомни, что случилось с Садеком аль-Найхумом[41].
Это был старый спор. Я по-прежнему считал эссе Найхума интересными, тогда как Мустафа полностью списал его со счетов, поскольку, покинув страну и столкнувшись с трудностями жизни в изгнании, ливийский писатель оказался на содержании у диктатуры.
– Аль-Найхум никогда не вернулся, – заметил я.
– Честнее было бы, если бы вернулся. Стоит хоть раз взять деньги Каддафи, с тобой покончено. Ты же видел, во что превратились его тексты, туманная эзотерика. Бредятина наркомана.
– Хосам не такой, – возразил я. – Для начала, он полностью прекратил писать.
– Точно, – согласился Мустафа.
Последнее, чего мне хочется, подумал я, так это спорить про Садека аль-Найхума. Я попросил счет. И был рад, что не пришлось посвящать Мустафу в самую важную деталь: что Хосам был на демонстрации. То, что он был там и все равно отказался выступить по радио, уверен, вызвало бы еще большее неодобрение Мустафы.
Мы обнялись на тротуаре перед кафе, и я пошел домой один, ровно как и сейчас. Я думал, как вышло, что мы стали такими неприкаянными? Попытался представить, какими мы с Мустафой стали бы, если бы никогда не уезжали и вместо этого встречались в кафе где-нибудь в Бенгази. У тех двоих, встроенных в общество, которое их сформировало, было бы меньше времени прислушиваться к прошлому. Нам нужны
