Мои друзья - Хишам Матар
Я позвонил Ханне, и это было как открыть окно и вдохнуть свежий воздух.
72
Хосам позвонил пару месяцев спустя. Он был в Лондоне.
– Подумал приехать на несколько дней, – сообщил он. – Повидаться с Клэр и с тобой, мой новый друг. Соскучился я по этому старинному городу.
Я представил, как он выглядывает в окно, говоря это. Он остановился в Паддингтоне, в отеле, который принадлежал его кузену. Мы встретились и пошли прогуляться. Бродили по городу, который он знал лучше, чем я, но его знания несколько устарели. Он постоянно возвращался в те места, которых больше не существовало. И, похоже, у него тут не было друзей, кроме Клэр, и никого, к кому он был бы привязан.
Однажды мы столкнулись с каким-то его знакомым, англичанином с милым доверчивым лицом. Он явно рад был увидеть Хосама и все смотрел на меня, ожидая, что нас представят. Но нет. А когда знакомый удалился, Хосам не вымолвил ни слова. Однако он все же познакомил меня с Клэр.
Не знаю, чего я ожидал, но любые мои ожидания ни в малейшей степени не совпали с женщиной, которую я увидел. Хосам пригласил меня к ней домой, сказал, что Клэр не терпится со мной познакомиться и что она ждет нас на ужин. Я решил купить вино и довольно долго выбирал бутылку. Хосам встретил меня в дверях. Он был оживленнее обычного. Пахло едой, и когда мы проходили мимо кухни, я услышал, как на плите тихо булькает кастрюля. Клэр нигде не было видно. Хосам поблагодарил за вино, спросил, что я буду пить, повел меня в гостиную. Мы повернули за угол коридора, и я увидел ее, сидящую на диване, на столике у локтя светилась лампа под абажуром. Платье было простое, почти такого же оттенка, как кожа. Каштановые волосы завязаны сзади, оставляя открытым лицо с утонченными чертами. Лицо делового человека, подумал я, хорошо знающего человеческие проблемы. В мочках ушей маленькие жемчужины. Она встала нам навстречу.
Откровенная взаимная симпатия соединяла их в течение всего вечера. Когда Клэр говорила, на лице Хосама появлялось выражение нежного любопытства, что несколько удивило меня, поскольку я тогда и не представлял, что старые друзья или любовники могут быть настолько увлечены друг другом. А она благодаря его интересу становилась еще красивее, и ее независимость казалась еще более ценной. Это расслабляло его, но вместе с тем заставляло быть еще внимательнее. Несколько раз он вставал, уходил на кухню и возвращался ни с чем. В какой-то момент в конце ужина, когда он наливал кофе, ее левая ладонь легла на его правую. По чуть напряженной руке тянулась голубоватая вена, исчезая ближе к локтю. Однажды вечером в Париже Хосам сказал мне, что верит, будто самые важные человеческие драмы происходят не во время битвы, а в минуты покоя. Вот эта его фраза, про минуты покоя, тогда и вспомнилась мне.
Клэр рассказывала о своей работе, жаловалась на несправедливости, с которыми часто сталкиваются иммигранты, сложности с самым необходимым и как трудно найти простые решения. Она спросила, бывал ли я в Ирландии, хотела, чтобы я рассказал про Бенгази.
– Хосам не любит говорить об этом, – призналась она.
Хосам промолчал. Лицо его осталось бесстрастным.
73
Еще через пару месяцев Хосам уволился с работы и съехал с парижской квартиры, где жил последние четыре года. С двумя маленькими чемоданами он прибыл в отель своего кузена в Паддингтоне. Нервный и взволнованный. Несколько недель не мог найти квартиру. Безработному с разрешением на временное проживание это и вправду было сложно, но проблема объяснялась этим лишь частично. Он не прилагал особых усилий. Предпочитал бродить по городу.
– Я переживал насчет возвращения, но здесь и в самом деле вновь обретаю себя, – признался он мне как-то.
Пара, жившая этажом ниже меня, съехала несколько недель назад, и квартира все еще пустовала. Я позвонил владельцу, тот сказал, что планировал небольшой ремонт, но пока не дошли руки, так что он будет рад показать моему другу квартиру в нынешнем ее состоянии. Я подождал пару дней и между делом предложил Хосаму решение.
– Конечно, – сказал он, но вовсе без того энтузиазма, на который я надеялся.
Я сопроводил его. Квартира была обшарпанной, темноватой, но большой и с выходом в личный садик. Помню, как он молча стоял в пустой гостиной, опустив глаза к полу. Отчего-то я догадывался, о чем он думает. Жить так близко к знакомому человеку. Ведь в конце концов, дом – это убежище от чужих глаз. Я тоже опасался свидетелей своей жизни. Мы с хозяином вышли в соседнюю комнату. Поговорили о переменах в округе, о новом торговом центре, который должен был стать крупнейшим в Европе, о дурных последствиях, которые, как мы боялись, ждут местные магазинчики, а потом, без всякой на то причины, оба сошлись на том, что в конечном счете это, возможно, пойдет на благо району. В этот момент к нам и заглянул Хосам с вопросом об арендной плате. Хозяин сказал, что не видит оснований повышать ее по сравнению с тем, что платили прежние жильцы. Взглянув на меня, он повторил то, что я уже слышал от него прежде, что он не из тех, кому нравится взвинчивать цены. Я заметил, что он порядочный человек и что я всегда ценил это в нем. Это доставило удовольствие им обоим. Они пожали руки.
Я до сих пор помню день, когда Хосам переехал, как радостен и взволнован я был и как это мое состояние напоминало счастье и восторг из детства – когда приезжали погостить мои любимые кузены или когда мы ездили на восток от Бенгази и в горы, в мамины родные края. Загружали машину и уезжали из города. Лучшее ощущение. Никогда больше такого не испытывал. Поразительно, как ни один из элементов моего существования не изменился, но как при этом все переменилось, когда Хосам стал моим соседом. Меня будто вернули к жизни, я больше не был одинок, и моя жизнь в Лондоне, которую я и прежде лелеял с затаенной гордостью,
