Город ночных птиц - Чухе Ким
Фархад выглядел немного смущенным: то ли потому, что не вспомнил меня, то ли из-за того, что его не взяли в академию.
– Да. Я не прошел, в итоге учился в Тбилиси – при Национальном балете Грузии.
– Но ведь в конце концов все у тебя сложилось удачно, правда? – сказала я, кивая на панорамные окна, за которыми простирался Нью-Йорк, и это вызвало у него неподдельную улыбку. Друзьями мы не были, но вполне могли бы ими стать – настолько мгновенным было осознание общих переживаний и побед. Я с готовностью представляла себе то множество тяжелейших шагов, которые он прошел, и безбрежные моря, которые преодолел, чтобы очутиться здесь. Как, впрочем, и я.
Всю оставшуюся неделю Фархад приглашал меня на кофе и водил по студиям. Когда мы прощались, он настоял, чтобы мы обменялись телефонами.
– Чтобы не потеряться еще на девятнадцать лет, – с усмешкой заявил он.
Спектакль прошел успешно. Художественный руководитель, балетмейстер, мой партнер – все, кажется, остались довольны. Я вернулась в гостиницу, приняла ванну и сразу же легла спать.
На следующее утро мне позвонила балетмейстер и спросила, видела ли я газеты.
– Я не читаю рецензии, – сказала я, одной рукой собирая одежду и закидывая ее в чемодан. – Можете в общих чертах рассказать…
– Я не про рецензии, Наташа, – сказала балетмейстер. – Похоже, Саша оказался втянут в какой-то скандал.
Я собралась впопыхах и села в такси до аэропорта. Уже в терминале купила газету, о которой упомянула балетмейстер, и зашелестела листами. С первой полосы раздела «Культура» на меня угрюмо глядел Саша в одном лишь трико телесного цвета. Поверх фотографии значился заголовок:
«Бунтарь балета поддерживает вторжение России в Крым».
Дождливым днем я встретилась с Александром Никулиным у него дома в парижском квартале Маре. Он принял меня в потертых джинсах, без рубашки, с обворожительной улыбкой. Никулин приготовил нам чай с малиновым вареньем. «Это русская традиция. Моя бабушка такой делала. Мне кажется, что это успокаивающий чай», – говорит он по-английски с сильным акцентом, вычурно форсируя «р».
Только представьте: двухметровый колосс с длинными светлыми волосами и поразительной бравурностью, подстегиваемой врожденным артистизмом, ищет утешения в чае по бабушкиному рецепту! Никулин всегда был для балетного мира звездным ренегатом (или рок-звездой), а не типичным danseur noble. Пробы в качестве модели или актера говорят о нем как о человеке, находящемся в вечном поиске, который не желает ограничиваться рамками классического балета. На вопрос о том, что ему ближе – балет или мода, Никулин заявляет: «Быть моделью весело, потому что это не искусство. А мне нравится иногда просто веселиться».
«Искусство – невеселое занятие?» – спрашиваю я, вызывая у него смех.
«Говорить, что творить весело, это как говорить, что любить весело. Или жить, – замечает он, закуривая и откидываясь в кресле. – Нелепость. Нет, искусство – самое серьезное дело в мире. Со стороны может показаться, что ты веселишься, как, например, когда танцуешь „Дон Кихота“, но на самом деле ты ощущаешь себя на лезвии ножа. Искусство должно быть абсолютным. Как смерть. Только идиот может думать, будто бы „искусство – это весело“», – беспечно говорит он, совсем не боясь, что может кого-то оскорбить.
За этим утверждением последовали и другие дерзкие ответы о его прошлых и нынешних труппах («У Большого крутые звезды, но у Парижской оперы лучше кордебалет и труппа в целом. Оба театра легендарны и недееспособны, вкусные перезревшие фрукты на грани гниения»), администраторах, хореографах и партнершах.
Говоря о партнершах по сцене, Никулин нетипично таинственен и почтителен. «Я имел честь выступать с самыми талантливыми балеринами в мире. И я ценю опыт работы с каждой из них. Но я бы променял всех их на ту единственную танцовщицу, которая изменила мою жизнь. А заодно и душу».
Речь о Наталье Леоновой, еще одной танцовщице-экспатке, с которой Никулин недавно обручился.
На момент нашего интервью Леонова была на гастролях, но ее незримое присутствие ощущалось во всей квартире: на столике – игольница подле стопки трико, а на каминной полке – черно-белые фотографии Леоновой в «Лебедином озере». «Какая она красивая», – бормочу я, разглядывая одно фото. Никулин отзывается: «Красота Наташи – самое незначительное из ее достоинств».
Есть что-то сверхъестественное в том, как Никулин реагирует на Леонову, нечто, становящееся очевидным, когда они танцуют вместе на сцене. Их первая совместная «Жизель» отличалась высоким профессионализмом, которого сейчас практически не найти, но которое на сцене дает особенно живой эффект. До этого они оба не танцевали белые балеты. Зрителей впечатлило, что они смогли полностью отринуть себя и превратиться в Альберта и Жизель. В особенности поразило преображение Никулина. Вне сцены он неуязвим и нескромен. Однако в партии Альберта он прячет лицо, стоит на коленях, раскаивается, он жалок и преисполнен стыда за то, что навлек гибель на Жизель.
Тяжело сопоставить Никулина-артиста, который способен олицетворять такое непостижимое смирение, с Никулиным-человеком, который всю оставшуюся встречу рассуждал об Украине. На момент нашего интервью российские войска вошли в Крым после многих недель протестов и смещения пророссийского правительства в Киеве. На вопрос о том, как он воспринимает события, Никулин, уроженец Украины, заявляет: «В Крыму много этнических русских. У них русские имена, они говорят на русском, их родные – русские, и они, как и я, ощущают себя русскими».
Я попросила его подтвердить, имеет ли он в виду, как значительное число русских в Крыму относится к крымским татарам и украинцам. Он затягивается сигаретой и надолго задумывается. «Я же совсем не это сказал, верно? Вы, журналисты, всегда придумываете те ответы, которые выгодны вам, – отвечает он медленно, с характерной для славян прямотой. – Я ненавижу войны. Но я ненавижу и беспорядки, и убийства как полицейских, так и протестующих. На Украине много русских, которые больше не хотят быть ее частью. США должны отдать свои земли индейцам, прежде чем поучать Россию, что надо вернуть Крым татарам или украинцам». На этом он резко обрывает интервью.
Запросы прояснить комментарии по почте и телефону остались без ответа. В то же время Никулин опубликовал и затем удалил пост в «Твиттере» («Я – русский. Мое искусство – русское».). Руководство Парижской оперы ответило, что театр с полной серьезностью относится к проблеме мира на международном уровне и отказывается комментировать личные
