Город ночных птиц - Чухе Ким

– Желаю Сашу бросить. Желаю… – Я села на стул и закрыла лицо руками. Щеки покалывало, а язык тяжелым грузом лежал во рту. Одно дело было решить все у себя в голове, а другое – поделиться мыслями вслух.

Леон обошел стойку бара и обнял меня. От него пахло лесом после дождя – мхом и грибами на пеньке, дымом от костра.

– Что стряслось? Хочешь об этом поговорить? – спросил он. Я покачала головой, прильнув к нему. – Ты по-прежнему его любишь?

– Не знаю. – Вспомнилось, как я впервые увидела Сашу в Варне, когда нам едва удавалось сдерживать подростковые гормоны. Потом у меня перед глазами с ошеломляющей быстротой пронеслись наши ранние годы в Большом. Я думала о том, как изменился Саша. Как изменилась я.

– У меня ничего не осталось от прежней влюбленности. И дело не в том, что мы друг другу надоели. Кажется, мы друг друга сломали, – заметила я. – Я люблю его, но никогда не думала, что это настолько низменное чувство.

Леон чуть отодвинулся и встретился со мной взглядом.

– Поедем. Покажу тебе кое-что. – Он помахал Анри на другом конце стойки. Анри был аспирантом из Сенегала и имел пристрастие к белым рубашкам и черным очкам. Его только что произвели в управляющие, но он по-прежнему не мог контролировать Леона, словно они так и остались ровней. – Ухожу пораньше. Прикроешь меня? – бросил Леон, снимая передник. Анри полураздраженно-полусмиренно всплеснул руками.

– Куда мы? – спросила я, пока Леон, слегка касаясь ладонью моей спины, выводил меня из бара.

– Покажу тебе Париж.

– Я видела Париж, три года здесь живу.

– Ты не видела тот Париж, который вижу я. По другую сторону телескопа. – Он улыбнулся и подтянул меня за руку к обочине, где была припаркована серо-коричневая «веспа».

– Это скутер? – поинтересовалась я.

– Мотоцикл, – заявил он.

– Я почти уверена, что скутер.

– Для итальянцев это мотоцикл, – проговорил он, занимая место. – А я – наполовину итальянец. Садись и держись крепко.

Я перекинула ногу через сиденье и обвила руками талию Леона. Мы тронулись, лавируя в узких улочках Маре, а затем миновали сверкающий стеклом и железом Центр Помпиду. Мы пересекали мост рядом с Нотр-Дам-де-Пари, когда солнце скользнуло за линию горизонта и расцвели сумерки. Тут же одновременно взмыли, растворяясь в воздухе, звуки колоколов и стаи голубей. Весь мир казался потонувшим в бокале розового вина. Мы протиснулись через столпотворение машин и пешеходов на перекрестке и повернули направо, на набережную Вольтера. Леон объехал медленно плетущиеся машины и набрал скорость, проносясь со свистом мимо зеленых киосков, где торговали подержанными книгами. Как обычно, в Латинском квартале собиралась молодежь. Мы поспешили в Сен-Жермен-де-Пре, к аккуратным зданиям издательств, изящным бутикам и кафе. Через несколько поворотов над нами вдруг выросла Эйфелева башня, сверкавшая золотом на фоне быстро надвигавшейся ночи. Леон описал круг у ее основания, так что несколько мгновений мы видели только размытые пятна света. Мы проехали через мост на Правый берег, потом – мимо Триумфальной арки, уклоняясь от скопления автомобилей на кольце. На небольшой скорости мы миновали тихий парк, напоминавший скорее английский сквер, чем типично французский сад, с грязными прудами и распустившейся бледными цветами вишней, которые светились во тьме.

– Это Монсо. Моя первая девушка жила недалеко отсюда, – объявил Леон, слегка повернув голову. Он забрал вправо и погнал вверх по крутым склонам на Монмартр. Улицы обрамляли удивительно длинные лестницы. На площадках, словно подбадривая запыхавшихся «альпинистов», играли и пели музыканты. Нам открылась миниатюрная, выложенная булыжниками площадь с каруселью, и наконец Леон на «веспе» затормозил у бистро.

– На месте, – сказал он, соскакивая с мотороллера и протягивая мне руку. Касание мимолетным воспоминанием обожгло мне ладонь; не сильно, не так, как было когда-то с Сашей, – но по-своему глубоко. Я думала, что Леон так и будет держать меня за руку, но он отпустил ее, когда мы оставили позади залитые светом бары и рестораны. – Нам сюда, – объявил он.

Мы прошли на обнесенный забором участок с деревьями. Кое-где виднелись обшарпанные скамейки. Люди в спортивных штанах выгуливали собак. Весна будто бы не добралась до этого затерянного сквера, и кустарники все еще покрывали влажные коричневые листья.

– C'est joli, – заметила я.

– Это еще не все, – отозвался он, ускоряя шаг. – Вот что я хотел тебе показать.

Черная плиточная стена, покрытая сотнями рукописных надписей. Среди белых фраз, подобно конфетти, виднелись красные вкрапления.

– Видишь русский? – спросил Леон. Я показала в угол. – Это Le mur des je t'aime. «Я люблю» на всех языках мира.

– А что означают эти красные брызги?

– Кусочки разбитого сердца. Говорят, что из них можно собрать целое сердце.

– Интересно!

– Мне нравится отыскивать здесь языки, которые я знаю. Кажется, что кто-то обращается лично к тебе, – заявил он, встречаясь со мной взглядом. – От отца я ни разу не слышал этих слов. Да и сам никогда ему такого не говорил.

– Я тоже. – Я глубоко вдохнула. Я раньше не задумывалась, обращался ли ко мне с этими словами в детстве мой отец, и верила, что в конечном счете не стоит мучиться тем, чего нет. Большинство людей проживает ту жизнь, которая им дана, и лишь немногие творят собственную историю. Я же создала свой мир.

– Знаешь, а ведь это неправда, что мужчины говорят «я тебя люблю», чтобы обмануть. Люди обычно не способны так открыто лгать, – сказала я. – Если ты кого-то не любишь, то очень тяжело сказать: «Я тебя люблю». А если ты любишь человека, то очень больно молчать об этом. Сердце может разорваться, если будешь пытаться удержать в себе любовь.

– Не двигайся, – попросил Леон. Он одним лишь пальцем нежно наклонил мою голову к себе. – Посмотри на меня.

Я взглянула на него. Он выхватил камеру из сумки через плечо и сделал один снимок.

– Последний кадр на фотопленке, – пробормотал он.

– Я думала, ты будешь снимать меня только во время танца, – сконфуженно сказала я. Меня всегда смущало собственное лицо на фотографиях. В отличие от Саши, я не всегда чувствовала себя красивой.

– Ты сейчас говорила и выглядела точно так же, как когда танцуешь, – отозвался он, убирая камеру обратно в сумку. – О ком ты думала?

– О Саше. Конечно, о Саше, – ответила я и поняла, что не оставлю его.

Я живу у Нины около месяца, и с конца августа по начало сентября наступает то самое тоскливое время, когда все обретает прозрачность. Летние каникулы закончились, и семья Нины должна вот-вот вернуться. Нина умоляет меня оставаться у них столько, сколько