Мария, королева Франции - Виктория Холт
Король подошел к ней и вложил ей в руки лютню.
— Сыграй для меня, — сказал он. — У меня настроение для нежной музыки.
И она заиграла те песни, что играла для Генриха, а король, глядя на нее, разделял ее печаль. Ее золотые локоны были убраны с лица лентой, усыпанной жемчугом, но спадали на плечи; ее платье из лилового бархата было спереди вырезано, открывая нижнюю юбку из янтарного атласа, украшенную золотой бахромой, а на ее белой шее было жемчужное ожерелье.
«Это безумие, — подумал король. — Она должна забыть Англию и своего англичанина. Теперь она королева Франции — гордая судьба, которой должен быть доволен всякий. Если бы они смогли зачать ребенка, она была бы счастлива».
Ребенка? Почему бы и нет? Он был не так уж стар, а в хорошие дни чувствовал себя почти молодым.
Он любил ее; он не видел причин, почему бы им не жить в согласии. Если появится маленький дофин, она будет так заботиться о мальчике, что, возможно, полюбит и его отца.
Он подошел к ней и положил руку ей на плечо. Лютня умолкла.
— Мне хорошо, когда я смотрю на вас, — сказал он. — Я снова чувствую себя молодым.
Она попыталась подавить пробежавшую по телу дрожь, и ей это почти удалось.
Он жалел ее, но сказал себе, что должен ожесточить свое сердце. Она его жена; он дал ей корону Франции, а взамен она должна подарить ему дофина.
Людовик отказывался мириться с возрастом. В Сен-Жермене он охотился со своим прежним пылом. Королева выезжала с ним верхом, и он был рядом с ней на пирах. Он ел изысканные блюда, отказался от своего вареного мяса и даже время от времени позволял себе лишний кубок. А когда удалялся с королевой, то уверял себя, что молодая жена и его сделала молодым.
От прежнего старика не осталось и следа.
Он знал, что дофин с матерью и сестрой угрюмо наблюдают за ним; в душе он посмеивался над их смятением.
Самая прекрасная девушка при дворе была его королевой, и в нем было достаточно мужества, чтобы радоваться ей.
Двор вернулся во дворец Турнель, чтобы отпраздновать Рождество и Новый год.
Королева была лихорадочно весела. Если король хочет доказать, что он не старик, пусть так. Он должен присоединиться к ее веселью, и она покажет им, как празднуют Рождество и Новый год при дворе ее брата.
Погода стала ужасно холодной; на улицах лежал глубокий снег, и пронизывающие ветры гуляли по дворцу. Казалось, погода никак не влияла на королеву. С каждым днем ее настроение становилось все более необузданно-веселым.
«Вот какой она и должна быть, — говорил себе Людовик. — Она излечивается от своей влюбленности в англичанина. Она готова наслаждаться своим новым положением; это славная участь — быть королевой Франции, даже если в придачу к ней идет старик».
Когда Людовик был с ней, он изо всех сил старался быть веселым; он постоянно пытался доказать, что вернул себе здоровье и силы. Он хотел, чтобы лукавые догадки на лице дофина стали уверенностью. Он хотел обрушить надежды Луизы в пропасть. Он использовал все доступные средства, чтобы придать своему старому телу видимость молодости.
Он открыл рождественские празднества с королевой подле себя; он танцевал с ней, ужинал с ней, и именно его остроумие вызывало ее смех.
Что до нее, то она казалась неутомимой; словно она танцевала какой-то дикий танец и околдовала короля, заставив его разделить его с ней.
В канун Нового года ее веселье, казалось, достигло апогея. Король не отходил от нее ни на шаг.
Когда она поднялась, чтобы танцевать, она протянула ему руки, и Франциск, наблюдавший за ними с матерью и сестрой, никогда еще не чувствовал, что его надежды так малы.
— Она ведьма, — прошипела Луиза. — Она вдохнула в него новую жизнь. Он выглядит на десять лет моложе, чем до свадьбы. Он никогда не был так одурманен Анной, как этой девчонкой, а ведь Анна вила из него веревки.
— О, матушка, — вздохнула Маргарита, — кто бы мог подумать, что до этого дойдет? Каждую ночь она в его постели. Исход может быть только один.
— Все наши надежды… все наши планы… — простонала Луиза.
— И это в тот миг, — пробормотал Франциск, — когда корона, казалось, вот-вот окажется на моей голове!
Троица была в отчаянии.
Королева знала об этом. Каждый раз, когда она встречалась взглядом с кем-то из этой семьи, в ее глазах вспыхивали озорные искорки. И все же за ее весельем скрывалась какая-то задумчивость, настороженность.
В бальном зале стояла невыносимая жара, а снаружи — мороз.
Они танцевали и поздно удалились в свои покои. Королева лежала в своей королевской постели, ликуя. Этой ночью любовных утех не будет. Он слишком болен. Он не мог притворяться перед ней так же легко, как перед другими.
Она утешила его.
— Мой бедный Людовик, вы так устали. Вы будете спать. Я буду рядом с вами… вот так… и когда вы отдохнете, вам снова станет хорошо.
Она склонилась над ним, и он, глядя на ее круглое молодое лицо, жаждал ее приласкать; но она была права, он слишком устал.
И он лежал неподвижно, а она — рядом, не разжимая пальцев, сцепленных с его.
И она думала: «Теперь это ненадолго. Что-то мне подсказывает».
Ей было жаль, и все же она ликовала. Ей хотелось броситься в его объятия и просить прощения. Ей хотелось сказать: «Я желаю вам смерти, Людовик, и ненавижу себя за это, но не могу избавиться от этого желания».
Она долго не могла уснуть. Она все думала о раскаленном бальном зале, и ей казалось, она все еще слышит звуки музыки, смешивающиеся с воем ветра за окном. Лица мелькали в ее сознании. Франциск, худой и алчный… алчущий ее тела, наполовину любящий, наполовину ненавидящий ее после того турнира, где Чарльз его одолел. Луиза, настороженная и испуганная, ее взгляды, что скользили по всему ее телу, полные боязливых догадок. И Маргарита, так тревожащаяся, чтобы путь ее брата к трону не был прегражден. Король… чей дух жаждал большей любовной пылкости, чем могло позволить его тело.
Она думала о Чарльзе на арене — об ужасном миге, когда ей показалось, что немец вышибет его из седла и, возможно, ранит. Затем она вспомнила его — победителя, получающего приз из ее рук.
Сколько еще?
