Мария, королева Франции - Виктория Холт

Франциск был немного угрюм. Так редко случалось, чтобы он не был героем подобных событий. Этот англичанин оказался проворнее. Правда, он думал о Марии, жаждал блеснуть в ее глазах, красовался на ристалище, а не думал головой, и англичанин воспользовался случаем и вывел его из строя.

Жалкое зрелище для дофина! Он разочаровал всех — свою мать, сестру, народ — и больше всего самого себя.

Мария? В Марии он не был уверен.

Он посмотрел на нее и поймал взгляд Клод. Она смотрела на него с нежной материнской любовью, пытаясь сказать, что ей все равно, чемпион он или нет, ее чувства к нему не изменятся. Она сама настояла на том, чтобы перевязать ему рану.

Было уныло чувствовать обожание той, что нагоняла на него скуку, и в то же время не быть уверенным в той, которую он жаждал сделать своей любовницей.

Не слишком благоприятный день для Франциска.

Мария подалась вперед на своем сиденье. А вот и немец. Какая мощь! Какая сила! Он непобедим. У англичанина не будет ни единого шанса.

Толпа затихла. Словно два гиганта сошлись в поединке, и бледное ноябрьское солнце коснулось их доспехов, когда они поехали навстречу друг другу.

Все напряженно следили за ними, за исключением двух человек на королевском помосте — одним из них был король, другим — дофин. И они не могли отвести глаз от королевы, которая сидела прямо, бледная и напряженная, сцепив руки на коленях. Она была так поглощена этими двумя сверкающими фигурами, что совершенно не замечала, что глаза и короля, и дофина устремлены на нее и что она выдает себя с головой.

Чувства Людовика были смешанными, и давно уже они не волновали его так глубоко. Скорбь, сожаление и жалость — к ней и к себе — терзали его. Значит, она любит этого англичанина, и, будучи пылкой во всем, не могла скрыть эту любовь. Вот почему она так изменилась с тех пор, как при дворе появилась английская делегация. Это было очевидно. Как он мог быть так слеп и не видеть этого раньше?

В его памяти всплыли картины их ночей. «Бедное дитя», — подумал он. Будучи пылкой в любви и пылкой в ненависти, она будет глубоко страдать. Неужели она меня ненавидела? Больной старик — мерзкий, отвратительный. А все ее мысли — о том светловолосом гиганте!

Это была трагедия, что выпадала на долю большинства особ королевской крови; они страдали, но учились смирению. Он вспомнил свой первый брак, с Жанной Французской. Тогда он был молодым человеком. Но он не мог сравнить отвращение, которое испытывал к своей невесте, со страданиями Марии Тюдор.

Она сжала кулаки и, тяжело дыша, слегка подалась вперед. «Моя бедная малышка, — подумал он. — Если бы ты сейчас встала и закричала: „Я люблю Суффолка!“, ты не сказала бы мне яснее, что у тебя на уме. Мне пора умереть».

И никогда он не любил ее так нежно, как в это мгновение.

Лицо Франциска окаменело. Он тоже прочел ее тайну. Он был зол, ибо никогда она не казалась ему более желанной, чем сейчас, когда он узнал, что она влюблена в другого. Она никогда не принимала его ухаживания всерьез, а лишь водила его за нос, как и старого Людовика.

Побежден в поединке! Побежден в любви! И, возможно, королева беременна ребенком, который отнимет у него трон. Никогда еще дела дофина не были так плохи.

— Честью дворянина клянусь, — пробормотал он, — что, если она понесет от Суффолка! Вот уж будет история. Если бы мой собственный сын отнял у меня мои права — это одно, но чтобы это был английский бастард!

Старого дурака Людовика, что пускает слюни на красивую девчонку, нужно заставить понять всю серьезность нависшей угрозы.

А пока Суффолк должен быть повержен на арене.

Но этому не суждено было случиться. Суффолк был словно вдохновлен свыше. Никогда в жизни он не сражался на турнире так, как в тот день в парке отеля де Турнель, и даже самые пристрастные судьи должны были объявить его победителем.

Королева вскочила; она радостно всплеснула руками. Ей не терпелось поприветствовать чемпиона. И все это время за ней наблюдали печальные глаза короля и хмурый взгляд дофина.

Франциск был в покоях короля, и они были одни.

Дофин был явно не в своей тарелке, и Людовик проницательно догадался, зачем тот к нему пришел. Намекнуть было нелегко — ведь сказать прямо то, что было у него на уме, он бы не осмелился, — и все же ему нужно было донести до Людовика всю опасность этого щекотливого положения.

— Как рука? — спросил король.

— Почти зажила, сир.

— У вас здоровая кровь.

— К несчастью, это случилось в самом начале турнира, сир. Я сожалею, что лишился удовольствия выбить англичанина из седла.

— Ах, мой здоровяк Франциск, он оказался нам не по зубам, признаем это.

— Английский стиль, сир, менее изящен, чем наш.

— Зато более действенен.

Франциск помедлил и затем сказал:

— Англичанам — и в особенности герцогу Суффолку — кажется, оказывают при нашем дворе чрезмерное благоволение.

— Необходимо развлекать наших гостей.

— Верно, сир. И все же, мне кажется, некоторые придворные были бы рады видеть, как англичане возвращаются в свою страну.

— Королеве в радость принимать своих соотечественников.

— У нее было для этого много возможностей, сир.

Дальше он не осмелился зайти. «Он, конечно, прав», — размышлял Людовик. Нельзя позволять этому молодцу приходить и уходить, когда ему вздумается. Это слишком большой соблазн для королевы. Он не хотел неприятностей.

— Двор скоро переезжает в Сен-Жермен, — тихо сказал Людовик. — Мы не рассчитываем, что англичане последуют за нами.

«Бедное дитя, — думал он. — Но так будет лучше».

Чарльз уехал в Англию, и возможности поговорить наедине так и не представилось. Мария была в отчаянии и отчаянно пыталась это скрыть.

«Когда я снова увижу моего Чарльза?» — спрашивала она себя и не могла найти утешительного ответа.

Дофин, казалось, втайне забавлялся; он возобновил свои ухаживания, которые, как она теперь вспомнила, на время прекратились. Чарльз возвращался домой, овеянный славой. Генрих будет им доволен. Она представляла, как они сидят вместе и говорят о ней.

«Чего бы я только не отдала, чтобы сидеть между ними в Гринвичском