Мои друзья - Хишам Матар

– И скажи им, что я счастлив.

– Послушай, – наклонился он ко мне, – я знаком с министром. Он хороший человек. Я могу попросить его похлопотать.

– Нет смысла, – сказал я. – Я написал памфлет, осуждающий диктатуру, и опубликовал его в местной газете в Эдинбурге. Стукачи прознали и донесли в Триполи. Они отозвали мою стипендию, велели вернуться в Триполи и самому дать объяснения.

– О господи… – выдохнул он. – Это еще хуже, чем я думал. Гораздо хуже. Но, Халед, зачем вот так губить свое будущее? – И добавил, обращаясь скорее к себе самому: – Я всегда считал тебя умным парнем.

Я проводил дядю до отеля. Ему нужно было успеть на утренний рейс. Вручил подарки, и он заверил, что они совсем не займут места в его багаже.

– Я бы и тебя упаковал, если бы мог, – вздохнул он и вытер слезы.

Никогда в жизни не видел, чтобы дядя Усама плакал.

Не знаю, что на меня тогда нашло. Мне казалось, что меня тут вообще нет. Что все это происходит с кем-то другим, а я всего лишь наблюдаю со стороны. Мы обнялись, и я сказал, как взрослый мог бы сказать ребенку, который еще не до конца понял, что время течет, что настоящее – мимолетно:

– Ничто не длится вечно.

49

Нынешние друзья Мустафы происходили из совершенно иного круга, из мира ливийских политиков в изгнании. Он вступил в одну из оппозиционных группировок, штаб-квартира которой находилась в Каире, но некоторые из участников жили в Лондоне. На специальной церемонии он дал клятву верности, засвидетельствованную лидерами организации. Потом состоялся торжественный обед.

– Это был настоящий праздник, – гордо рассказывал Мустафа.

– Тебе пришлось доказывать, что ты обрезан?

– Валяй, издевайся. Живи своей унылой вынужденной жизнью. Придет день, и ты поймешь.

– Пойму что?

– Что нужно принять решение.

– Но я принял.

– Я имею в виду, касающееся не только тебя.

– Я принял, – повторил я и был благодарен, что он не стал продолжать.

Мустафа, должно быть, почувствовал мое облегчение, потому что я заметил мимолетно окутавшую его тень того великодушия, что проявляют милосердные, когда им напоминают об их власти над другими, а заодно напоминают об удовольствии, которое они испытывают от собственной способности сдерживать и регулировать эту власть.

Мы посидели молча, а потом он спросил:

– Почему бы тебе не зайти как-нибудь на нашу встречу, не взглянуть своими глазами?

Я отказался, и в последующие недели всякий раз, как он предлагал вновь, мне все труднее было находить предлог для отказа. А потом один из ведущих членов организации умер. И были серьезные основания подозревать, что его отравили. Мустафа очень любил этого человека, восхищался им, что, учитывая его глобальную неприязнь к разного рода похвалам, заслуживало внимания. Поминки проходили в доме покойного в Уиллесден-Грин на северо-западе Лондона. Мустафа непривычно нервничал и не хотел идти туда один. Мы поехали на метро. Когда вышли со станции, небо было затянуто облаками. Солнце совсем скрылось. Мустафе явно было важно мое присутствие рядом, и, пока мы шли по незнакомым улицам пригорода, я, хоть и молча проклинал себя, что оказался здесь, но утешался тем, что порадовал друга.

Дом был огромным, занимал целый квартал, снаружи стоял целый флот черных BMW и «мерседесов». Такой же гордый вид у Мустафы был, когда он впервые привел меня в дом братьев в Кенсингтоне. Богатство друзей придавало ему храбрости, и хотя уверенность, которую оно несло с собой, никогда не длилась долго (или, возможно, именно поэтому), он стремился вновь обрести ее.

Мустафа нажал на кнопку звонка, мы подождали. Было что-то возмутительное в знакомых запахах цветущих апельсиновых деревьев и ливийской кухни: ягненок и корица, исходящий паром кускус и острота свежеприготовленной хариссы. Я сказал, что не могу войти, и развернулся с намерением уйти, но Мустафа вдруг схватил меня за руку.

– Если ты сейчас уйдешь, – прошипел он, – я никогда тебя не прощу. – И в глазах его отражался истинный смысл этих слов.

Слуга пригласил нас в дом. Я спросил, не с Филиппин ли он – судя по манерам и чертам лица.

– Нет, сэр, – улыбнулся он, – из Малайзии.

– Какое тебе дело? – недовольно буркнул Мустафа по-арабски.

Слуга попросил нас разуться. Поскольку дом был ливийским, это не должно было удивить, и все же носки, выставленные напоказ, только усилили мою тревогу. Несоответствие масштабов. Потолок был низким, а лестница в конце вестибюля широкой и устремлялась вверх, как будто мы вошли в барочный особняк. Вдоль лестницы висели английские пейзажи в роскошных рамах. Под каждой картиной латунная табличка с именем художника, Джон Сингер Сарджент. Я тогда понятия не имел, кто он такой, и не видел его работ с изящными этюдами облаков, но двойной ритм «Сингер Сарджент» звучал как армейская шутка. Нас проводили в большой зал, где по периметру сидели мужчины. Середина зала была пуста. Как будто мы вышли на сцену. Все встали, и мы обошли зал, пожимая руки и произнося одно из стандартных соболезнований, положенных в таких случаях. У меня было любимое, его я и повторял каждому: «Разделяю ваше горе». Я никого здесь не знал и все же знал их всех. Знал это натянутое молчание, эти лица и эту настороженную сдержанность. Я сидел молча, стойко перенося эту благоразумную анонимность ливийского мужского сообщества с его тщательно выверенной социальной архитектурой, которая позволяет каждому держать при себе все, что действительно имеет значение, так что можно быть близко знакомым с человеком и при этом не иметь представления о самом существенном в его жизни. Я внезапно ощутил себя и не сторонником, и не критиком этой системы и, радуясь собственному безразличию, задумался: а может, и впрямь нужно очень хорошо знать что-то, прежде чем обрести возможность относиться к этому неоднозначно; тогда я понял, что именно поэтому не могу относиться неоднозначно вообще ко многому. Я выстрадал мнение практически о каждой мелочи в моей новой жизни.

Душевное равновесие испарилось, как только я увидел его, человека, который навещал нас в больнице и отправил нам посылки с деньгами и одеждой. Я вспомнил доверие, которое изначально испытывал к нему, и глубокое подозрение, возникшее позже. Может, он был настолько ловок, что сумел внедриться в это сообщество изгнанников. Тогда он показался мне гораздо умнее любого другого в зале. Невольно я почувствовал себя польщенным, когда он тепло приветствовал меня, расцеловав в обе щеки.

– Как же я рад видеть, что с тобой все в порядке, – сказал он, и, казалось, говорил искренне.

Кое-кто в зале обратил на нас