Мои друзья - Хишам Матар
Завел друзей – обычных приятелей. Мне нравилось, если пользоваться отцовской терминологией, проводить с ними время, но я никогда не был уверен, до какой степени можно им доверять. Довольно часто я ощущал эту лакуну в наших отношениях. И хотя понимал, что дело во мне, я практически никак не мог это изменить. Но то немногое, что в моих силах, старался сделать.
У меня случилось несколько романов. Ни один не продлился долго. Когда мы в конце концов оказывались в постели и прежде, чем доходило до сбрасывания одежд, я выключал свет. Если ее рука касалась шрама или вмятины на спине и тут же звучал вопрос, я прибегал ко лжи, предложенной Раной тогда, в море: «Автомобильная авария в детстве».
Однажды я решился рассказать правду. Не столько из чувства близости, уговаривал я себя, а скорее в качестве эксперимента. Но это было неправдой. Ее звали Ханна. Мы встретились на занятии по поэзии. Помню, как при ней изменилась атмосфера. Она говорила тихо, нежным голосом, ее «с» слегка шелестели. А когда она посмотрел на меня, я тут же затих, успокоился, и как будто больше мне ничего не было нужно. Она пришла на ужин и принесла подарок, «Похвалу», тоненький томик стихов Роберта Хасса, американского поэта, о котором я не слышал. Обложка у книги была серо-зеленого цвета с тисненой иллюстрацией – черные ягоды. Ханна прочла свое любимое стихотворение из сборника. Я до сих пор помню ее лицо, невозмутимость в ее голосе, когда она дошла до этих строк:
Там была женщина,
с которой я занимался любовью, и я вспомнил, как,
держа в объятиях ее хрупкие плечи, порой
испытывал жгучее удивление от ее присутствия,
словно тоску по соленой, по реке моего детства.
Она расспрашивала о моем детстве. Я сказал, что в нем не было реки, но было море. После она захотела узнать про шрам. Она перекатилась через меня, включила свет, глаза ее, прищурившиеся от яркого света, изучали мою грудь, словно это был документ, содержавший важную информацию. Ее мягкие теплые волосы цвета осенней листвы рассыпались по моей коже. С каждым ее движением, даже едва заметным, они шевелились. Я попытался ответить на ее вопросы. Я хотел ответить. Я рассказал ей то, чего никогда никому не рассказывал. Она замолчала и погрустнела. Теперь глаза ее были воспаленно-красными, словно она прошла сквозь дым костра. Внезапно она выскочила из комнаты, и сердце мое бешено заколотилось. Сейчас соберет вещи и уйдет, решил я. Но затем услышал, как она наливает воду в стакан. К тому моменту, как она вернулась, я решил, что лучший способ закончить разговор – это сказать, как хорошо было наконец-то об этом поговорить. Она страстно поцеловала меня.
– Мне так жаль, – сказала она. – Мне так жаль тебя.
Я ни секунды не сомневался, что она именно это имеет в виду, и, ни разу не услышав этого ни от кого другого, я растерялся, настолько это было желанным, настолько иссохла земля моей души, и, прежде чем я осознал, что происходит, полились слезы. Мы опять занимались любовью и долго потом лежали в объятиях друг друга. Дальше мы должны были уснуть, вступить в ночь на равных, но я не спал, и вновь хлынули слезы, внезапно и с пугающей безудержностью. Я заперся в ванной и надеялся, что она не слышит. Вернулся совершенно изможденный, лег рядом, глядя, как она спит в слабом утреннем свете, слушая ее имя, тихо звучащее в моей голове, повторяя его на разные лады: Анна, Аннабель, Энни – по-арабски Нуна. Именно тогда передо мной вдруг мелькнуло: возможность быть свободным, работа, которая для этого потребуется, обстоятельства, разговоры, и признания, и время. Я увидел все это.
46
Я еще глубже погрузился в чтение и ознакомился с процессом развития – или тем, что я посчитал развитием. Например, я понял или подумал, что понял, почему Вулф считала, что Ричардсон открыл дорогу Генри Джеймсу. Я увидел, что хотя Гюстав Флобер на полвека младше Вальтера Скотта, из них двоих француз был более зрелым. Я понял, почему некоторые думали, что Нагиб Махфуз[28] в долгу перед Стендалем, или как на Тайиба Салиха[29] повлияли Джозеф Конрад и Эрнест Хемингуэй. А прочитав Лоренса Стерна, я был убежден, что Ахмед Фарис аль Шидьяк[30] тоже его читал. Я полагал, что кое-что знаю о том, что подразумевалось под духом Гёте и Гёльдерлина или каким образом «Тысяча и одна ночь» очутились среди текстов, оказавших влияние и на Гёте, и на Сервантеса. Я был очень взволнован, узнав, что и Роберта Льюиса Стивенсона тоже вдохновляли сказки из моего детства. В Хорхе Луисе Борхесе я обнаружил и Стивенсона, и «Ночи». Я видел, как эти пересечения и взаимные обмены сплетаются, подобно нитям, образуя цельную ткань литературы, что не существует ничего разрозненного. Я начал видеть романы и поэзию – на самом деле все поле человеческого творчества – не как размеченное границами пространство, составленное из языков, периодов, стилей, школ и цивилизаций, но скорее как великую реку со своим собственным внутренним истоком; что независимо от поверхностных различий, от Т. С. Эллиота до Бадр Шакира аль Сайяба, от Чосера до Дерека Уолкотта, в глубине присутствует единство, всегда доступное следующему писателю. У меня появилась надежда, и она крепла, по мере того как я все дальше продвигался по дороге познания, что
