Мои друзья - Хишам Матар
Однажды очередным бесцельным днем один из братьев, самый младший, подошел и плюхнулся рядом со мной на диван.
– Как насчет приключений? – шепнул он. – Чувствуешь в себе авантюриста?
Я понятия не имел, о чем он. А потом он раскрыл ладонь, и прямо по центру ее лежала ярко-желтая таблетка. Мустафа в мгновение ока пролетел через всю комнату и свирепо схватил парня за руку.
– Еще раз увижу, – прорычал он, уткнувшись носом прямо в лицо парнишки, хотя и удивленное, но при этом странно игривое, словно он помнил, как ему уже угрожали, и его это забавляло, – я сказал, еще раз увижу – руки тебе оторву, понял?
Повторение смягчило угрозу. Старший брат разнял их, наполнил бокалы и настоял, чтобы оба выпили за здоровье друг друга.
– Поэт, – обратился он ко мне (у них для всех были прозвища, и меня они прозвали вот так), – всякий раз, как ты рядом, твой друг сам не свой.
Мустафа промолчал.
– Такой чопорный и правильный. Но когда тебя нет, дьявол, что прячется в нем, выходит наружу.
В тот вечер мы задержались дольше, чем следовало. Каждый раз, как я собирался уходить, Мустафа просил посидеть еще минут десять. Я подумал, что он хочет расстаться с братьями на положительной ноте, но чем дольше мы оставались, тем мрачнее он становился. И вдруг начал плакать. Дело в алкоголе, подумал я. Братья столпились вокруг, настаивая, чтобы он рассказал, в чем дело, но Мустафа лишь стискивал руки так, что кровь совсем отхлынула от них и они побелели. Он рыдал в голос. Никогда этого не забуду. Он заорал диким криком и все кричал и кричал, выбежав из дома. Я остановил братьев, которые ринулись было следом, заверил, что я о нем позабочусь. Я старался не отставать. В конце концов Мустафа замедлил бег и мы пошли шагом через Гайд-парк, молча. Спустилась ночь, среди деревьев было тихо и прохладно.
– Ты в порядке? – спросил я, и он кивнул. – Не понимаю я этих людей, – продолжал я.
– Как и я, – отозвался он, и я помню, каким облегчением было наконец-то услышать его голос.
– В смысле, я не могу понять, чего они хотят, что ими движет, почему они торчат в своем доме взаперти, никуда не выходят, не выходят в мир?
– Потому что они братья, – сказал Мустафа. – А братья соперничают. А соперничество отвлекает.
Интересно, а может, он и про меня так думает? А потом я понял, что он, наверное, испытывает такие же чувства к своему брату Али, которому, хоть он и младше, пришлось взвалить на себя обязанности старшего брата, который поступил в университет, первый в их семье, получил стипендию в британском университете, уехал и профукал такую возможность.
У метро «Ланкастер-Гейт» мы распрощались. Он поехал на север, а я зашагал на запад.
Недели через две мы опять вернулись в Кенсингтон. Никто не вспоминал о случившемся. Двое средних братьев затеяли спор. Что-то насчет денег. В какой-то момент они вскочили и налетели друг на друга, как бараны. Сцепившись, они пинали и колотили друг друга с яростной злобой. Старший и младший попытались разнять их, но безуспешно. Впрочем, усилия их казались формальными и небрежными. Меня эта сцена крайне встревожила. Я попытался было вмешаться, но Мустафа оттащил меня и тихо проговорил: «Пора уходить». Он вышел, и я следом за ним. Помню, подумал, что ведь и вправду можно просто уйти – человек может просто уйти, всегда есть такой вариант. Мы опять побрели через парк. Не помню, о чем именно мы говорили, но смутно припоминаю, что я все рассуждал, как это странно и неприятно видеть, что братья дерутся. Мустафа выдавил пару слов. Он слушал и молчал, как человек, который знает, что с наивными детьми нужно обращаться бережно.
43
Вскоре после того, как Генри оставил попытки уговорить меня продолжить образование, я спросил, не может ли он написать мне рекомендацию. Я подал заявление в Биркбек, но без особого энтузиазма. На собеседование я отправился именно в таком настроении, но что-то изменилось, когда завкафедрой пригласила меня в кабинет. Стены сплошь в книжных полках напомнили об отце. Книги повсюду пахнут одинаково. Она села в кресло напротив, держа в руках лист бумаги. Вошел один из ее коллег, молодой человек с квадратным и каким-то аскетичным лицом, сел рядом с ней. Он внимательно посмотрел на меня, с искрой доброжелательности в глазах.
– Почему вы хотите изучать английскую литературу? – спросила дама.
– Я всегда любил литературу, – ответил я. – Английскую литературу. – И сам понял, насколько неубедительно звучат мои слова.
– Профессор Уолбрук очень высокого мнения о вас, – сказал молодой человек, и дама взглянула на меня гораздо мягче.
Я уже готов был выбежать из комнаты, как она проговорила:
– Я прочту вам кое-что. – Она опустила взгляд на листок. Я подумал, что это может быть письмо из Скотланд-Ярда или даже из ливийского посольства, убеждающее, что мне не следует предоставлять место. – А затем мы хотели бы услышать, что вы об этом думаете.
Как хорошо! Будто окунаешься! Так бывало всегда, когда под слабенький писк петель, который у нее и сейчас в ушах, она растворяла в Бортоне стеклянные двери террасы и окуналась в воздух. Свежий, тихий, не то что сейчас, конечно, ранний утренний воздух; как шлепок волны; шепоток волны; чистый, знобящий и (для восемнадцатилетней девчонки) полный сюрпризов; и она ждала у растворенной двери: что-то ужасное вот-вот случится…[26]
Взгляд профессора задержался на странице на секунду, прежде чем она проговорила, скорее сама себе:
– Пожалуй, здесь можно остановиться. Вы узнали фрагмент?
Я не мог ей рассказать, что пронеслось у меня в голове, – что всего годом ранее, когда мне тоже было восемнадцать, я смотрел
