Город ночных птиц - Чухе Ким

– За Гран-при не переживай. Любое призовое место среди солисток сработает, – заявил Иван Станиславович, кивком головы показывая, что он готов вырваться на волю. Я отступила в сторону, и он с явным облегчением вернулся в партер. С каждым шагом к нему будто возвращалось хладнокровие, так что к тому моменту, когда он подхватил микрофон, все в нем было столь же сдержанно и выверенно, как и прежде.

– Начинайте с сигареты. Дыми ему в лицо и завлекай его смертью, – распорядился он, отправив артистов по местам. На сцене Смерть в желтом платье затушила сигарету, соскользнула вниз по телу юноши и, держась за его талию и приложив голову к его паху, повисла, подобно маятнику часов, в поперечном шпагате.

В пятницу вечером я готовилась в гримерке к дебюту в партии Гамзатти. В дверь постучали. Я открыла и обнаружила по ту сторону одну из многочисленных сотрудниц театра, которую знала только в лицо. Это была женщина лет сорока с очень бледной кожей и крашенными в рыжий волосами, зализанными в пучок. Остро подрезанная челка выглядела предупреждением, что даму не стоит тревожить без весомой причины.

– Наташа? Я – Таня, – высокомерно объявила она, заходя в гримерку. – Сегодня я займусь твоими волосами и макияжем.

– Я всегда справлялась сама… – начала было я, но замолкла, заметив взгляд, которым меня смерила Таня.

– У тебя же дебют Гамзатти, верно? Твоя первая ведущая партия, так? – Она сделала слегка угрожающий шаг вперед с выставленной перед собой наподобие пистолета расческой. – Я всем примам делаю укладку. Если хочешь – делай сама, дай только покажу, как надо. – Она прервалась и приложила расческу к губам. – Ты же дочка Анны Леоновой?

Я кивнула, и вертикальные черточки между ее бровей немного смягчились.

– Я устроила твою маму в театр. Анна – добрая душа. А теперь сядь.

Я и прежде исполняла главные роли, но не столь знаковые, как Гамзатти. И мне показалось, что Иван Станиславович, кукловод, с поразительной проницательностью дергавший за ниточки и руководивший всеми крупными и мелкими событиями в театре, лично распорядился, чтобы ко мне заглянула Таня. Возможно, он тем самым хотел приободрить меня после конфронтации в ложе. Или без задней мысли желал мне успешного дебюта. Или, направляя ко мне личного гримера Кати, пытался вызвать раздражение прима-балерины, чтобы наша враждебность на сцене выглядела натурально. Иван Станиславович умел манипулировать, чтобы достигать желаемого результата.

Я села и попыталась поймать в зеркале взгляд Нины, но она была занята: закрепляла украшения в волосах. В первый раз со времени, когда нам было по десять лет, мы не помогали друг другу с прическами.

Ранее на неделе я рассказала Нине о столкновении с Иваном Станиславовичем и его предложении. Нина прикрыла руками рот и прошептала:

– Наташа… Ты хоть понимаешь, что это значит?

– Я выиграю, даже если придется сдохнуть. И он сделает меня первой солисткой, – сказала я, удивившись ужасу, охватившему Нину.

– Но, если ты останешься без медали, у него будут все основания не продвигать тебя многие годы – а может быть, никогда, – заметила Нина тоном взрослого человека, поучающего дитя тому, как устроен наш мир. Меня расстроили эта тень снисходительности и отсутствие веры в мои силы, сквозившие в ее словах. Нина почувствовала это, и с тех пор мы практически не разговаривали.

Нина рано ушла на сцену, так что, когда Таня закончила («Вот! Ведь намного лучше, чем самой укладывать волосы?»), мне не было нужды смущенно желать подруге «ни пуха». Я выпорхнула на мою вводную сцену с Никией в первом акте и вернулась в гримерку дожидаться коронного для Гамзатти второго акта. По сигналу антракта я пошла за кулисы, где рабочие уже вывозили пальмы и залитый солнцем дворец раджи. Артистки кордебалета в желто-оранжевых костюмах сплетничали и разминались перед огромной статуей Будды. Они прекратили шептаться, когда я проходила мимо. За громадной декорацией тигра я заметила Сережу, вновь облаченного в костюм одного из воинов массовки. Он разучивал партию Золотого божка, но все никак не получал возможность станцевать ее. Сережа подошел, обнял меня и крепко прижал к себе.

– Ты в порядке? – спросил он, отстраняясь, чтобы рассмотреть мое лицо. Я кивнула. У меня много сил отнимала болтовня до выступления, и он это хорошо знал. – Merde, – сказал он с улыбкой.

– Спасибо. И тебе того же. – Я выпуталась из его рук, но он задержал меня еще на мгновение и приблизил губы к моему уху.

– Ты же знаешь, что ты для меня всегда прима-балерина. Я так горжусь тобой.

Меня охватил неожиданный импульс, и я вцепилась ему в плечи. «Поцелуй меня», – хотела я сказать. Я вообразила, как наши нежно-розовые губы, жаждущие друг друга, раскрываются, мои руки жадно обхватывают его спину, а его рука скользит вверх и вниз по моему позвоночнику. Однако я тут же представила смущение Сережи, если бы я рискнула попросить его об этом. «Здесь, на глазах у всех?» – сказал бы он. Милый, добрый, терпеливый Сережа. Я его любила, но желала хотеть его больше, чем хотела. Вместо поцелуя я напоследок стиснула его в объятиях и пошла дальше.

Я направилась к центру сцены – середине пространства, месту притяжения нашей вселенной, куда неумолимо тянуло всех: от танцовщиков кордебалета до ведущих артистов, дирижера, оркестра, осветителей, рабочих сцены, даже режиссера. Я легла и широко раскинула руки и ноги. В поле моего зрения попали широкие белые лучи прожекторов, которые остались путеводными звездами под веками, когда я прикрыла глаза. В тот момент я почувствовала почти что абсолютный покой: зрительный зал наполнялся теплыми переливами струнных, щебетанием флейт и гобоев, пол с неожиданной щедростью поддерживал мое тело – сила, сравнимая с гравитацией.

Естественно, то, что я заняла центр сцены, могло бы стать очередным поводом для Кати, ее друзей и поклонников считать, что я надменная выскочка. Ивана Станиславовича позабавило бы мое упрямство. Сережа восхитился бы мной, а Нина убедилась бы окончательно, что я сильно изменилась. И никто из них не знал меня по-настоящему – иногда я и сама не понимала, кем была. И только там, в центре вселенной, я постигла свою суть. Каждая клеточка под кожей наливалась силой, которую я сдерживала, сколько себя помню. Я хотела позволить дамбе прорваться и дать им всем увидеть, на что я способна.

По ту сторону занавеса предупредительно затих оркестр. Маэстро взмахнул палочкой, и мелодичные звуки скрипки и виолончели заполнили театр. Мою кожу покалывали звуки затрепетавших костюмов, пока артисты занимали