Город ночных птиц - Чухе Ким
Гамзатти в исполнении Екатерины Резниковой, славящейся длинными ногами и в рожденным величием, давно уже стала визитной карточкой «Баядерки» Мариинского театра. В субботу вечером Петербург увидел, как артистка превзошла себя в партии, в которой ей до сих пор было отказано: Никии. В частности, ее pas de deux в первом акте было отмечено нежностью и мягкостью, которых ваш покорный слуга прежде не наблюдал у прима-балерины. Она говорила с нами изящно изгибающейся спиной, изящными ногами и даже кончиками своих убранных в косу длинных рыжих волос. Связано ли это преображение с ее романом с неким молодым дирижером – если верить слухам, которые кружат вокруг артистов, подобно голубям на Дворцовой площади? Известная сдержанностью прима-балерина, по всей видимости, предпочитает изъясняться лишь на языке танца.
Однако самый большой сюрприз вечера нас ждал впереди. Во втором акте настоящим откровением стала Наталья Леонова в партии Гамзатти. Еще в первом сезоне в Мариинском Леонова произвела фурор в роли мрачно-таинственной Второй тени, чей танец походил на игру лунного света на ледяном ручье. На этот раз Леонова в роли Гамзатти уподобилась сияющему в зените солнцу. Аркой прекрасного saut de chat она взлетала к самому потолку. Однако ее очарование вовсе не сводится к общей сумме лукаво-быстрых вращений и потрясающих прыжков. Секрет в том, как с помощью жестов, взглядов и композиционных переходов Леонова передает полноту жизни. С каждым новым триумфом мир балета вопрошает: изменится ли статус Леоновой в балетной иерархии? Или же она обречена оставаться в кордебалете и разделить судьбу тех танцовщиц, которые дебютируют в небольшом числе ведущих партий, а потом влачат печальное существование на мелких ролях? Впрочем, это стало уже обычной ситуацией для Мариинского. Местная труппа известна нежеланием поддерживать артисток. Помимо Леоновой, есть около дюжины первых солисток, которые уже лет десять, а то и дольше оказываются не у дел, к глубочайшему разочарованию верных поклонников. Если и следующей весной мы не увидим никакого карьерного роста среди балерин, то это никого не удивит: Иван Максимов неоднократно сопротивлялся давлению общественности; он предпочитает сохранять узкий круг артистов высшего разряда. И кто осмелится на это пожаловаться? Мариинский часто не оправдывал надежд молодых артистов, но сам Мариинский всегда оправдывает надежды.
Швейцар поприветствовал меня прикосновением к красной фуражке, когда я ворвалась в «Гранд Корсаков». Открылась еще одна витражная дверь, и каблуки утонули в мягком персидском ковре ручной работы, который змеился по порфировому полу. Лобби являло собой торжество ар-нуво: темные бронзовые скульптуры, высокие кашпо с миниатюрными апельсиновыми деревьями, украшенный сусальным золотом купол с ниспадающей застывшим водопадом люстрой, так приковывавшей взгляды людей, что те, задумываясь об осанке, немедленно выпрямлялись. В поле моего зрения попал управляющий гостиницей.
– Я на свадьбу.
– Вам вверх по лестнице и налево, в зал, – ответил он.
Поблагодарив его, я поспешила по лестнице и сбавила шаг, только когда до меня донеслись смех, гомон и веселые перестуки столового серебра и бокалов. Официант во фраке открыл мне дверь, и я вошла в зал.
Обстановка напоминала «Призрак Розы» в постановке Нижинского. По цилиндрическому своду тянулась широкая полоса света, преломлявшегося в бледно-голубых витражах цвета крыла чайки и заливавшего помещение сине-серым сиянием белой ночи. Еще один витраж на противоположной стене с изображениями Аполлона наполнял мерцанием закругленную нишу, напоминающую церковную апсиду. Гости сидели за столами, накрытыми девственно-чистыми скатертями, – ткань укрывала им колени и ниспадала до щиколоток. Они перебрасывались ничего не значащими фразами с соседями меж длинных свечей и белоснежных гортензий. В полумраке цветы, казалось, слегка отливали лиловым.
За главным столом завершал тост отец Андрюши. Он был таким же красивым, как и сын, а его жена – мила и изящна. Рядом сидели молодожены, они смеялись, краснели и пили больше, чем ели. На Нине было простое шелковое облегающее платье. Она не хотела никаких оборок и бусинок, которые бы напоминали театральные костюмы. Тюлевая фата струилась от низкого пучка до бедер. Меня всегда завораживала красота Нины, но сейчас она была само совершенство. Увидев меня, Нина мне помахала, подзывая к себе.
– Ты восхитительна, – сказала я, обнимая сначала ее, потом Андрюшу и снова Нину. – Сейчас расплачусь, какая ты красавица. Поздравляю, Нина. Прости, что пропустила официальную часть.
Мы долго шмыгали носами и смеялись в объятиях друг друга. Между нами так и остались недомолвки после спора по поводу конкурса, но, уклоняясь от откровенного разговора по душам, мы находили себе оправдание в забитых графиках. Месяцы неловкой вежливости отступили столь же естественно, как тает лед в первый теплый весенний день. Последний раз прижав меня к себе, Нина указала на стол.
– Я посадила тебя рядом с Сережей. Поешь, а потом поговорим. Я тебя найду.
Сережа, сама непосредственность и непринужденность, болтал и смеялся с другими гостями. Когда я подошла, он встал, чтобы поцеловать меня и отодвинуть стул. Он выглядел щеголем в новом модном костюме, который купил себе на нежданный бонус: станцевал Голубую птицу в «Спящей красавице», и Иван Станиславович даже похвалил его после спектакля. Это была самая большая удача в карьере Сережи. Он дотронулся до моего плеча:
– Надо тебя сфотографировать в этом наряде.
На мне было платье из красного шелкового шифона, которое я схватила на распродаже в короткий промежуток между репетициями и выступлениями. Я никогда раньше не тратила так много ни на одну вещь, но мне показалось, что я это заслужила. Всю весну и лето та малая толика остававшегося у меня свободного времени уходила на подготовку к конкурсу в Москве. В день свадьбы Нины и Андрюши я станцевала утренний спектакль и отработала в студии с Верой Игоревной. Мои волосы все еще вились, после того как я высвободила их из плотного пучка.
– Я прибежала прямо с репетиции. Даже не успела принять душ, – вздохнула я и отпила шампанского. – Как все прошло?
– Прекрасно. Видеть их такими… – Сережа замолк, несомненно думая про нас в Вагановке, когда все, что у нас было, – ноги и улыбки с щербинкой. Затем мы с Сережей мыслями унеслись еще дальше, к тому двору, заполненному подгнившими яблоками, влажными листьями и крикливыми воронами. Голова кружилась от мысли, что нам удалось попасть сегодня сюда и уподобиться по виду и речи этим красивым, утонченным, с иголочки одетым людям.
Официант поставил передо мной тарелку
