Край - Гэ Фэй
Юйсю жевала лепешку из соевых бобов, когда услышала эту новость. Ее мать пришивала подметки к матерчатым туфлям и время от времени поглядывала на дочь.
– Сегодня в семье Ху играют свадьбу, нас тоже пригласили. Пойдешь?
– Нет.
– А почему бы тебе не сходить к ним?
Юйсю на минутку задумалась, а потом ответила:
– Я не пойду на ужин к этой шлюхе.
Мать опустила голову, с трудом подавив желание рассмеяться в голос.
С самого утра в деревне звучал гонг и взрывались петарды, но несмотря на это свадьба Бабочки проходила тихо, как похороны. Семья Ху устроила в храме предков в центре деревни банкет, но, за исключением нескольких пьяниц, на него почти никто не пришел. Двери всех домов были заперты, и на улице не было ни одного человека.
В полдень ворота дома Ху несколько раз измазали дерьмом. После такой выходки странную свадьбу, проходившую в несвойственной для подобных мероприятий тишине, поспешно завершили, как будто случилось что-то неприличное, и еще до темноты семья Ху закрыла ворота своего особняка.
С наступлением ночи тень, отбрасываемая этой свадьбой, так окончательно и не рассеялась. Я уже засыпал на соломенном тюфяке, когда из внутренней комнаты вышла хозяйка мельницы с зажженной масляной лампой в руке. Я услышал, как от порыва ветра загремел карниз крыши, на улице давно лил дождь, капли били в окна и собирались в блестящие лужицы на полу мельницы.
Женщина запахнула одежду на груди, подошла к окну и приложила к нему ухо.
– Кто это плачет? – спросила она.
Со стороны поля до меня донесся слабый звук, похожий на крик удода.
– Должно быть, эта шлюшка спятила. – Юйсю терла сонные глаза. Вскоре на ее болезненном лице появилось выражение радостного волнения, а сон как рукой сняло.
– Если утки слишком долго живут на берегу, они не могут спуститься в воду, – со вздохом сказала хозяйка мельницы.
В этот момент мы услышали громкий плеск воды на улице, а в окне мелькнул темно-красный свет. Хозяйка мельницы рывком распахнула дверь, и в дом ворвался холодный ветер, разворошил солому на кровати и едва не задул масляную лампу. Я увидел мужчин, похожих на слуг, которые несли зажженные фонари и по щиколотку в воде брели по направлению к лесу.
Остаток ночи я проворочался без сна на соломенном тюфяке. Мать и дочь о чем-то перешептывались во внутренней комнате. Дождь еще усилился, и за окном сверкнула молния, осветив лес.
К утру дождь прекратился. В полдень, когда вода отступила, а грязные дороги еще не успели просохнуть под солнцем, в деревне, как обычно, появилась Бабочка. На ней было яркое платье ципао, и она шла с каким-то мужчиной в жилетке. Они держались за руки, шутили и смеялись, проходя по залитой солнцем деревенской площади.
По деревне уже начали расползаться слухи о безумии Бабочки, поэтому ее внезапное появление ошеломило всех завистниц. Ее взгляд был таким же пронзительным, как и раньше, словно вчера ничего не произошло.
Я по-прежнему переживал из-за Бабочки. Мне казалось, что, прогуливаясь по центру деревни, она бросает своим односельчанам дерзкий вызов. Я подумал, что в таком месте, как Дунъи, ее незаурядность и непохожесть на других оставляла ей единственный выход – безумие.
Я не знаю, с каких пор Юйсю начала отводить от меня взгляд. Она вдруг стала волноваться, как будто ее что-то беспокоило. Ее лицо, как и лица всех женщин в Дунъи, было бесхитростным, но на нем не отражались никакие чувства, отчего у постороннего человека возникала иллюзия ее беззаботности.
Однажды днем хозяйка мельницы, склонившись над шитьем, принялась рассказывать мне о Юйсю. Опытные женщины всегда облекают мудрость в слова, причем почти бессвязные, но зачастую истинный смысл того, что тебе пытаются сказать, становится понятен прежде, чем слова будут произнесены. Хозяйка трещала не умолкая, время от времени она проводила иголкой по волосам и все больше и больше погружалась в мечты о будущем Юйсю, как будто мы с ее тощей, похожей на обтянутый кожей скелет дочерью уже нарожали кучу детей. Я болтал с хозяйкой, а в голове у меня крутились мысли о том, как же сбежать из этого места, когда я полностью оправлюсь после ранения.
Юйсю ходила за мной, словно тень. Вне всяких сомнений, она уже согласилась с планом матери, вот только не проявляла ни радости, ни печали.
Как-то ночью я неожиданно проснулся – Юйсю стояла возле моей кровати. Я не знаю, как долго она здесь находилась. Ее белоснежные зубы блестели в темноте, и я слышал, как она нерешительно ходит туда-сюда. Она то расстегивала, то снова застегивала платье. Наконец она разделась и обнаженная легла рядом со мной. Я почувствовал ее грудь, напоминавшую высушенный перец чили, и каждая выступающая косточка ее тела вызывала у меня неприятные ощущения.
Юйсю дрожала и трепетала всем телом, а я был просто ошарашен. Возможно, в тот день она слишком сильно устала, потому что вскоре я услышал ее негромкий храп и скрежет зубов – ужасный звук, похожий на визг дерущихся крыс.
Назавтра Юйсю, очень смущаясь, принесла мне на поле воду. Она поставила кувшин на приличном от меня расстоянии и ушла, не сказав ни слова. Вечером, за ужином, я заметил, что ее щеки с нездоровым, зеленоватым оттенком тронул слабый румянец, который стал ярким при свете лампы. Время от времени она бросала на меня стыдливые взгляды, отчего у меня замирало сердце.
В течение последующих дней Юйсю уже не следила за мной так пристально, и даже когда мы столкнулись с ней нос к носу на окраине деревни, она, потупившись, быстро ушла.
В один из дней между матерью и дочерью вспыхнула ссора: из внутренней комнаты раздались звуки бьющейся посуды, затем крики стали еще громче, и наконец мать и дочь сцепились в драке. Они выскочили в основное помещение, раздирая друг на друге одежду. Хозяйка схватила туфлю и погналась за Юйсю.
– Да хоть убей меня – я не буду с ним спать! – визжала Юйсю.
– Ах ты, сучья дочь, если ты не будешь с ним спать, как ребенка родишь?
– Это ты сучья дочь! Сама с ним и спи, если тебе так хочется!
– Я уже старая, мое дерево не может больше плодоносить.
– Тогда что же ты не родила десяток сыновей этому хлопкоробу?
Хозяйка мельницы вдруг замерла, смущенно взглянула
