Край - Гэ Фэй

Я не мог вспомнить, где нахожусь в данный момент, не мог вспомнить, что было вчера, и даже воспоминания о прошлом внезапно испарились. Перед моими глазами замаячили какие-то неясные фигуры, но я не мог разглядеть их лиц. В то же время в моей памяти, как мгновенная вспышка света, проявилось женское лицо. Не знаю, почему я вспомнил ее, ведь раньше думал, что давным-давно забыл.

Хуар

Я хорошо помню эти цветы. Крошечные розовые, белые, абрикосово-желтые бутоны покрывали свесившиеся через забор ветки, выглядывали в щели штакетника, пышными облаками заполняли Финиковый сад и рощи диких груш, прятались между листьями абрикосовых и персиковых деревьев.

Небо было высоко-высоко, апрельское солнце светило сквозь прорехи в черепице и плясало вокруг горшков, выстроившихся вдоль окон. Я слышал, как на чердаке шуршит мамина юбка, приводя в движение прохладный воздух, а по мрачной комнате плывет печальный флер.

Мама прислонилась к окну и смотрела на улицу. Деревья во дворе обросли новыми ветвями, лепестки цветов бесшумно, как хлопья снега, опадали на ветру, а в тени колыхалось зеленое море сорняков. Двор был пуст. Отец еще не вернулся.

Мама говорила, что эти сморщенные цветы так же жалки, как и люди. Она терпеть их не могла. В первые месяцы нашего пребывания в Майцуни ароматы цветов изо дня в день терзали ее тонкое обоняние. Казалось, цветы живут какой-то своей жизнью, и в маминых снах они длинными вереницами текли из дверей борделей и арок театров к изголовью ее кровати.

Мама рассказала мне, что когда она срывала камелию, то разбила фарфоровую вазу. Теперь же, орудуя мотыгой, она избавляла двор от полевых цветов, и я тайком пробирался в рощу у берега канала, чтобы полюбоваться ими.

Я с тоской смотрел на голубые цветы, которые обвивали стволы деревьев, карабкались по ветвям, тонкие, ломкие, как цветы баклажанов и конских бобов, неспособные выдержать вес даже одной-единственной пчелы.

Я подумал: а почему, когда я лежал у реки за деревней Дунъи, ожидая в дремотной тишине смерти, перед моими глазами вдруг возникло лицо Хуар? Я снова и снова размышлял над ее именем – Цветок, – вспоминал скромную и теплую улыбку и чувствовал, как боль в моем теле постепенно исчезает.

У меня никогда не хватало смелости заговорить с ней – она была почти вдвое старше меня, – но в глубине души я так любил ее, что Хуар, обо всем догадавшись, не говоря ни слова, провела меня через полуразрушенный двор. В кустах жужжали пчелы, а мы обошли ульи и направились к ее комнате.

Комнату Хуар наполнял характерный запах той весны, а солнечный свет, пробиваясь через окно, окрасил все в алые тона. Когда Хуар подвела меня к кровати, половицы заскрипели. Она что-то сказала мне, но я не расслышал. Задумавшись, она легонько царапала ногтями шелковистую поверхность постельного белья, на лице ее играла улыбка, как в день свадьбы, когда она выходила из паланкина, и эта улыбка была одновременно и кокетливой, и распутной.

Раздеваясь, я никак не мог расстегнуть пуговицу на поясе. Тогда Хуар повернулась и подошла ко мне, и я уловил аромат и теплоту ее дыхания.

В смятении я нырнул под одеяло, все глубже зарываясь в мягкую постель, и ноги Хуар обвили меня. Я отчетливо слышал кашель ее парализованного мужа, который дни напролет сидел, прислонившись к персиковому дереву. Моя рука снова и снова гладила одеяло, и вдруг я ощутил приступ необъяснимой печали, и у меня ручьем полились слезы.

Дыхание Хуар становилось все громче и прерывистее и постепенно превратилось в рыдания.

Дунъи

Я услышал, как пуля угодила в керамическую раковину. Потом, когда я мыл руки, то раковина под пулями и моими ногтями издавала душераздирающий звук.

Размытый свет масляной лампы сначала растекался в воздухе, затем собрался в точку и вскоре исчез.

Придя в себя, я понял, что лежу на мельнице. Помещение было низким, кривым, казалось, постройка может рухнуть в любой момент. С грязных балок под крышей свисала паутина. В центре стоял двухъярусный жернов. В углу лежала корова, срыгивая жвачку. В другом углу валялись глиняные кувшины и разноразмерные горшки для риса разных размеров. Во влажном воздухе растекался запах свежего соевого молока и гниющего жмыха, оставшегося после приготовления соевого творога.

Я увидел спину женщины в синем халате, волосы ее были собраны в высокий пучок на затылке. Она сидела на пороге и отделяла чечевицу от сора. Недалеко от нее пыхтел курительной трубкой старик, развалившись на куче сена у двери.

Уже почти рассвело. Утренний ветер покачивал ветви деревьев и колыхал заплатанную занавеску. Женщина поднялась и задула масляную лампу, висевшую на стене. Сначала стало темно, но через какое-то время сквозь мутное окно пробился свет.

Старик, полулежавший на сене, вероятно, и был тем самым лекарем, который обрабатывал мою рану. Он ухмыльнулся, уперся голой пяткой в грудь женщины, а затем коснулся ее лица. Женщина вздрогнула и подняла руку, чтобы отпихнуть его ногу.

– Не испугалась япошек, когда приволокла сюда этого вояку? – спросил старик.

– А разве японцы не пошли на Нанкин?

– Они вернутся после удара по Нанкину. Им принадлежит весь Китай, а не только Нанкин.

Возможно, женщине, стало немного страшно – она помолчала и вздохнула:

– В конце концов, не все ли равно, кто император?

– Ну, я б так не сказал. Если к власти придут японцы, мы станем рабами.

Женщина ничего не ответила. Старик медленно пододвинулся к ней, протянул руку и схватил ее за запястье, она пару раз трепыхнулась и затихла.

– Солдата разбудим. – Женщина оглянулась на меня.

– Да он, может, помер давно.

Женщина вскочила на ноги.

– Ты что, убил его?

Старик опять хохотнул:

– Надо было убить, чтоб у тебя же меньше проблем было.

Он развязал пояс женщины, зажал его в зубах и принялся стягивать с нее штаны.

Женщина, похоже, потеряла терпение.

– Если тебе так приперло, давай побыстрее, а то Юйсю проснется.

Юйсю – это ее дочь. Я увидел девушку, когда приподнялась занавеска, служившая ширмой для внутренней комнаты. К тому времени старик уже ушел, а мать все еще сидела у двери и перебирала чечевицу.

Юйсю была худой смуглой девушкой, одежда на ней болталась как на палке, поэтому, если она не была ничем занята, она постоянно поддергивала рукава своей рубахи. У нее были редкие волосы и тусклые глаза, возможно, ее мучила какая-то серьезная болезнь.

Следующей