Край - Гэ Фэй
С годами на лице Юйсю появились глубокие морщины – ведь время не щадит никого, – и постепенно ее предали забвению, как забывают сломанный инструмент. Люди предпочитали с восхищением вспоминать прежний облик Юйсю, с легкой горечью говоря про ее губы, руки, упругое тело.
В те дни, когда я, залечивая свою рану, отлеживался в Дунъи, я не раз слышал, как деревенские женщины подшучивали у колодца над Юйсю: «Юйсю, а плотник-то снова приехал, сейчас на другом конце деревни что-то чинит». Или говорили: «Юйсю, господин Ху велел тебе забежать к нему». Я видел, как руки Юйсю переставали теребить одежду и она затравленно озиралась по сторонам, а женщины начинали гоготать.
В 1952 году я прочитал в старой газете, что Дунъи стала одной из одиннадцати деревень этой провинции, в которых были проведены реформы, и теперь там размещена рабочая бригада. На целом развороте газета рассказывала о том, как все изменилось в этой бывшей деревне проституток. В верхнем левом углу поместили фотографию нескольких пожилых женщин, с безучастным видом сидевших возле стены, унылых и дряхлых, а в нижнем правом углу газеты была изображена группа улыбающихся энергичных девушек в клетчатых рубашках.
К тому времени, когда влажные летние ветра пронеслись по безмолвной равнине к этой забытой богом деревне, я уже почти оправился от раны. В Дунъи мне стало знакомо все: извилистые отмели, темно-коричневая песчаная почва, китайские лавры, которые росли повсюду. Знакомы мне были и вызывающие, дерзкие улыбки, не сходившие с лиц деревенских женщин.
Даже после японской оккупации деревню по-прежнему окутывал флер таинственности. Крестьяне в деревне были ленивыми и не любили работать, они плохо ухаживали за своими посевами. Мужчины все дни проводили в праздности, слоняясь в тени деревьев, с трубкой во рту и заложив руки за спину. Женщины, казалось, никогда не высыпались, их лица были осунувшимися, и они, зевая и еле волоча ноги, частенько приходили на берег реки за желанной прохладой.
Действительно, о жителях Дунъи давно ходила дурная слава, что они лентяи и распутники. Предполагали даже, что в заброшенную деревню заселилась когда-то компания проституток, которые перебрались сюда то ли с берегов реки Циньхуай, расположенной недалеко от Дунъи, то ли от подножия горы Юйшань. Привычка к распутной жизни не только не исчезла на новом месте, а наоборот, окрепла с годами и приобрела еще большую известность. Слухи о женщинах легкого поведения привлекали в Дунъи множество мастеровых людей: плотников, кузнецов, гончаров, а также торговцев табаком и чаем. Мужчины приезжали отовсюду, чтобы проверить странные слухи и провести ночь в деревне, предаваясь самым разным любовным утехам. Некоторые из них оставались здесь жить и даже обзаводились детьми.
Процветание Дунъи настораживало некоторые соседние деревни. Крестьяне из этих деревень, опасаясь заразиться распутством, отказывались общаться с жителями Дунъи. Если их путь лежал через Дунъи, то они предпочитали делать крюк, лишь бы не ехать через развратную деревню.
Однако атмосфера в Дунъи как нельзя лучше подходила для моего состояния. Я крепко спал по ночам под скрип вращающихся жерновов. Иногда я просыпался, когда солнце было уже высоко в небе, и не слышал ничего, кроме привычных звуков мельницы и щебетания птиц за окном.
Зимой я несколько раз порывался покинуть Дунъи и вернуться в Майцунь. Но по мере того как мое желание становилось все более настойчивым, росла и моя привязанность к этому месту. Подобно тому, как жареное просо вызывает непреодолимое желание уснуть, я чувствовал, что в этой деревне есть что-то трудно объяснимое, однако властно притягивающее меня.
Во время нападения японцев на город Нанкин Дунъи служила для японской армии местом расположения тылового госпиталя. Каждый день я видел, как японские военные врачи в белых халатах входили и выходили из деревенского храма. Они оказались не такими уж страшными, как их живописали, а один из докторов даже подарил несколько японских конфет сыну деревенского штукатура.
Спустя несколько дней после того, как в Дунъи был развернут японский госпиталь, в деревню вернулись все сбежавшие женщины, и у колодца вновь зазвучал женский смех и болтовня. Но поскольку в госпиталь постоянно привозили на повозках раненых, военным врачам было совершенно не до этих женщин, и в деревне воцарилась какая-то извращенная тишина.
Однажды под вечер в Дунъи тихо вернулась и Бабочка. Я увидел повозку, стоящую возле дома в конце улицы. Когда Бабочка слезла с повозки, ее загородили от меня несколько высоких деревьев. Деревья шелестели, трепеща на ветру ветками, и роняли листья. Я до сих пор вижу ее, как тогда, в первый раз: вот она стоит под деревом перед воротами в жарких лучах послеобеденного солнца и смотрит на реку. Ее надменный, печальный вид навсегда остался в моей памяти.
Хозяйка мельницы сказала, что в Дунъи нет приличных женщин, кроме Бабочки. Когда она это говорила, в ее тоне слышались зависть и ревность. Целомудрие и чистота Бабочки уже давно стали головной болью для большинства непутевых деревенских женщин. Бабочка никогда с ними не общалась, но само ее присутствие в деревне было для них чем-то вроде насмешки, и поэтому они ненавидели ее и осыпали самыми злобными проклятьями, какие только может придумать женщина. Поскольку семья Бабочки считалась очень влиятельной, ненависть к ней уступила место какому-то отчаянному ожиданию.
Момент, которого так долго ждали жительницы Дунъи, все-таки наступил – на следующий год, во время сбора урожая пшеницы. Последние японские военные врачи, расквартированные в Дунъи, покинули деревню, а военнослужащие, оставшиеся в Нанкине, редко пересекали реку, разве что приезжали за продовольствием.
В этот день пронесся слух, что Бабочка выходит замуж, и вот теперь-то у женщин деревни появилась возможность отомстить ей. В Дунъи
