Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова
Сююмбика поднялась с колен, она всё ещё не отнимала своих рук от холодеющих ладоней старика, спросила:
– А если Казани суждено…
Печально улыбнулся старик её недоконченным словам:
– Только один Аллах знает, что суждено – погибель или спасение. И в чём погибель, а в чём спасение, то не сразу познаётся. Может, только наши правнуки или правнуки правнуков найдут истину.
– А что ждёт меня?
– Ты будешь желать уйти из жизни, прекрасная ханум, но Всевышний выбрал для тебя иную долю. Все мы в Его власти, дочь моя…
Долго ещё смотрела Сююмбика на померкнувшие глаза прорицателя, на замолчавшие навсегда губы. Старик был мёртв.
Три сотни всадников под командованием оглана Кучука мчались к берегам Чулмана[148]. Но здесь их поджидала неудача, и переправиться на другую сторону крымцам помешали заставы стрельцов. Под грохот русских пищалей, пригнувшись к гривам своих верных спутников – боевых коней, уходили они от погони, теряя на ходу соратников. Очнулись уже в лесу. Тем, кому удалось уйти от погони, насчитали в своём строю не более двух сотен воинов, и многие из них оказались ранены. Здесь же, в густом лесу, надёжно спрятанные от глаз врага, крымцы перевязали свои раны, дали роздых коням. Оглан Кучук собрал на совет военачальников. Решили, не рискуя, пробираться по лесам вдоль берега Чулмана, искать безопасной переправы. В путь отправились на рассвете, засылая вперёд разведчиков. С осторожностью, как дикие звери, продвигались они вперёд, а место для переправы нашли только в устье Нократа[149], где с водным путём вотяков сливался полноводный Чулман. Над устьем стояла тишина, слышно было, как заливисто пели птицы в лесу, как плескалась о каменистый берег вода. Крымцы достали из перемётных сум топоры, рубили высокие, звенящие под сильными ударами сосны, сносили голые стволы на берег. Они радовались, что работа двигалась споро, значит, ещё до ночи окажутся на свободе, минуя царские засады. И не знали крымцы, что совсем неподалёку, в полусотне шагов от них, затаились сторожа московского царя – служилые вотяки под началом Бахтияра Зюзина. Они караулили их, как кот неосторожную мышку, ждали, когда все крымцы спустятся на берег. Гонец с соседнего сторожевого поста прискакал к Бахтияру Зюзину ещё с вечера, сообщил о противнике, который пытался прорваться сквозь их заслон, наказывал быть настороже. Не прошло и двух часов, как ускакал гонец, а в лесу затрещали ветки, и стали выезжать к устью крымцы.
Вотяки, томясь ожиданием, готовили пищали к бою, подлаживали поудобней колчаны со стрелами. И вот, наконец, Бахтияр дал осторожный знак. Воины притихли, всматривались внимательно в песчаную косу, на которую спускались один за другим крымцы. Они вели под уздцы своих коней и не ведали, какая смертельная опасность караулит их в соседних тальниках. А вотяки поджидали долго, наблюдали, как расслабленные воины, обманутые тишиной, сколачивали плоты. Первыми рассадили раненых, повели к воде лошадей, уже готовые отчалить к спасительному противоположному берегу. Но подскочил Бахтияр Зюзин, взмахнул саблей – и кинулись в бой служилые ратники русского царя. Вотяки, приподнявшись на колено, били крымцев из пищалей, пускали свистящие на лету стрелы. Заметались с диким ржанием кони, бросали яростный клич крымские огланы, да только паника уже охватила воинов. Кто-то бросился в реку, но тяжёлые кольчуги утянули их на дно; другие метнулись к лесу, а их с гиканьем настигали казаки Зюзина. Рубили беглецов, не жалеючи, но тех, кто познатней, ловили арканами, как диких жеребцов. Спустя час всё было кончено. Кроме сорока шести человек, взятых в плен, остальные полегли в бесславной битве. Окрасились кровью воды Нократа, и остались лежать на берегу поверженные крымцы, порубленные саблями, сражённые пулями и стрелами. Лежали они, вскинув застывшие удивлённые глаза в небо, которое так и не стало для них родным…
Пленников на следующий же день под надёжной охраной отправили в Москву, в их числе оказались оглан Кучук, эмир Торчи, оглан Барболсун, мурзы Богадур и Иш-Мухаммад.
По прибытии в Москву крымцев стали пытать. Требовали от них сведений о думах казанцев, о тайных и слабых местах, как и где лучше к Казани подступиться. Но молчали гордые басурмане, отвечали молчаливым презрением на все вопросы. По приказу царя и митрополита стали применять к ним самые изощрённые пытки – били кнутами, рвали тела раскалёнными щипцами, железными прутами. Более всех доставалось оглану Кучуку. Дьяки, распаляясь от его молчания, приказывали палачам подвешивать его на дыбу. Со злорадством наблюдали, как по оголённой смуглой спине гуляет вымоченный в рассоле кнут, вздувалась посиневшая кожа, лопалась, как от порезов ножом. Толмач выкрикивал без передыха:
– Говори, нечестивец, где в Казани порох хранится? Рассказывай, как занимался блудом с казанской царицей!
От последних слов судорогой пробегала усмешка по почерневшим губам Кучука, искрой зажигалась мысль в отупевшей от боли голове: «Видели бы они любовь ханум в образе шрама на моём плече!» Эта боль в вывернутом раненом плече казалась больней всех пыток, страшней конца, что впереди…
В ночь перед казнью измученные и искалеченные крымцы, не в силах встать даже на колени, лежали на сырых полах каменного подземелья. Они молились своему богу, беззвучно шептали запёкшимися в крови губами: «Я прошу прощения у Аллаха! Нет достопоклоняемого, кроме Его, милостивого, милосердного, живого, присносущного, который не умирает. И я обращаюсь к нему с покаянием…»
Наутро на Лобном месте столицы сорок пять воинов по приказу великого государя Ивана IV одного за другим обезглавил царский палач. Главного же врага Москвы, оглана Кучука, четвертовали.
Глава 23
После бегства крымцев в Казань вернулись прежние времена. Сын покойного карачи Булат-Ширина сорокалетний эмир Нур-Али возглавил казанский диван. Вместе с ним пришёл к власти и его друг по скитаниям оглан Худай-Кул. Первым решением нового дивана стала отправка посольства в крепость, возведённую на Круглой горе. Посольство
