Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова
– Вот и твой черёд пришёл!
– Прими мою душу, Всевышний! – со слезами на глазах вскрикнул хан и захрипел под стальными тисками пальцев Булюка. И всё же перехваченное спазмами горло успело вытолкнуть из себя. – И твой черёд придёт… Булюк…[138]
Боясь шелохнуться, стояли в шатре крымские эмиры и мурзы, они выпученными глазами смотрели на убитых и боялись даже покоситься на солтана Булюка. Гонец ведь ничего ещё не возвестил, а вдруг перед ними их будущий повелитель, не лучше ли помолчать, выждать удобного момента. А вокруг празднично шумел стан, слышались смех, песни, громкие похвальбы воинов. И не знали они, что тот, кто водил их много лет в походы, добывая богатство и славу своему ханству, лежал бездыханным за зелёными стенами роскошного шатра. Словно учуяв кровь и скорое пиршество, большая ворона уселась на колыхавшийся бунчук и каркнула с такой силой, что молчавшие вельможи вздрогнули и переглянулись с суеверным ужасом.
– Выкинуть их собакам, – брезгливо промолвил солтан Булюк и указал на тела своих родичей.
С готовностью к делу приступили притихшие было сотники, но вышел вперёд краснобородый гонец, строго вскинул вверх руку, призывая к повиновению.
– Назначенный повелителем Крыма хан Даулет-Гирей не давал таких указаний. Тела Сагиба-Гирея и солтана Шегбаза приказываю доставить в Бахчисарай![139]
Наблюдая, как слуги укладывают убитых на ковёр, турок подобрался к Булюк-Гирею, негромко заметил:
– А вам, солтан, следует подумать, что вы скажете своему господину хану Даулету. Как объясните, почему лишили его удовольствия увидеть смерть врага?
Гонец правителя османов покинул шатёр, но только захлопнул он полог, как полил с неба внезапный, не ожидавшийся ливень, словно торопился смыть следы ужасающих человеческих преступлений.
Глава 18
Ранним утром по свежей прохладце выходили мастеровые люди из свежесрубленных изб, ещё пахнущих смолой и издающих сладковатый аромат древесины. Мужики, не спеша, потягивались, позёвывали, крестили рты, не залетел бы ненароком лукавый чёрт! На дубовых стенах крепости перекликались меж собой ратники. Далеко, над спящей рекой и дремлющими на той стороне реки лесами, разносились голоса сторожей Ивангорода[140]. Плотник Фома отправился к реке умыться, указал рукой напарнику и земляку углицкого Кузьме Щербатому:
– Глянь, Постник уж молится на свою церквушку!
Степенный Кузьма одёрнул Фому:
– Тебе бы всё смеяться, балабол, был бы таким мастером от бога, каков Постник, я тебе б в ножки кланялся!
И словно в подтверждение своих слов, проходя мимо застывшего у церкви мастера-зодчего Постника Яковлева, склонился глубоко:
– Доброго утречка вам, мастер!
Постник рассеянно отвечал. Он так и не отвёл глаз от недавно собранной церкви с тремя куполами – во славу Отца, Сына и Святого Духа. По его задумке собрали эту церковь без единого гвоздя, и стояла она теперь, радуя глаз своей красотой. Освящённая архиереем Гурием стала церковь только светлей и выше. Оглядевшись, не наблюдает ли кто, Постник подошёл к зданию поближе, крестился, кланялся, целовал пахнувшие смолой стены. Было это будто и его творение, а в то же время не его, а богово. Не иначе, только он, Господь, водил его рукою и мыслями, коли позволил создать такую красоту. От восхищения и умиления на глазах молодого мастера выступили слёзы, и он, смущаясь, украдкой смахивал их. Как бы кто не увидел, засмеют, скажут, целует Постник свою церквушку, как невесту. А оно так и есть, милей всякой невесты, дороже отца с матерью ему его творение.
По улице, переговариваясь быстротекущим, непривычным языком, проехали татарские князья. Оглянулись на его церковь, и он видел, тоже залюбовались, хоть и вера у них иная, а красоту понимают. Как же иначе, красота она везде одна. Вон ратники ему рассказывали, до чего необыкновенно хороши в Казани храмы басурманские и дворцы белокаменные. Это они издалека через стены крепостные рассмотрели, а увидеть бы это поближе, разглядеть, потрогать. Может и взять что-то от них, чтобы ещё краше стали христианские соборы[141].
От реки потянулись мастеровые, они готовились трапезничать гречишной кашей, сходить к заутренней молитве и отправиться в девственный сосновый бор, веками не тронутый людской рукой. Хоть и построены были в крепости основные задумки воевод: крепостные стены, церковь да казармы, а сколько ещё всего необходимо – и не перечислить. На всё лето хватало работы мастеровому люду.
Шах-Али, назначенный одним из главных воевод крепости, в это утро принимал черемисских князей, пришедших поклониться ему. За ними прибыли из горных улусов чуваши. Многие десятки лет жившие под рукой казанских ханов народы эти ощутили под ногами зыбкую почву. А потому спешили они преподнести Шах-Али, в лице которого видели представителя великого царя, богатые дары, кланялись до земли и просили взять их под руку Москвы. Вслед за послами инородцев пришли и татарские мурзы, владетели близлежащих аулов и поместий. Мухаммад-Бузуб и Аккубек-Тугай молили, чтобы могущественный царь Иван IV не гневался на них, а принял бы в вассалы свои, за что обещали верно служить ему.
В конце весны в Москву отправился воевода Иван Шишкин, ехал с ним и посланец Шах-Али эмир Шахбаз. Гонцы повезли вести от главного воеводы Ивангорода Семёна Микулинского. Писал воевода, что крепость стоит крепко и ждёт воинской силы и припасов. Ещё рассказывал Микулинский в подробностях, как ходил на Казань князь Серебряный и побил там много народу. А самой главной вестью слал он челобитные от горных людей, просившихся под руку русского царя.
Иван IV на просьбу инородных князей ответил милостивым приглашением в Москву, а в столице принял их с почестями, одарил щедро и повелел, чтобы подвластные им народы присягнули ему.
Уже в начале лета 1551 года русские воеводы во главе с ханом Шах-Али стали приводить к присяге жителей Горной стороны. Как только признали горные люди своим государём московского царя, повелел он в доказательство верности идти войной на Казань и времени на долгие сборы не дал. Не прошло и месяца, как черемисы отправились воевать ханскую столицу, Шах-Али и русские воеводы со своими отрядами следовали за ними. Прибыв под Казань, хан с касимовцами стал на Гостином острове, а московиты на Тирен-Узяке
