Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова
Глава 16
Войско крымского хана двигалось к величественным горам, где проживало мятежное племя. Гирей пребывал в хорошем настроении, всю дорогу ехал рядом с сыном. Солтан Шегбаз отличался любознательностью, выспрашивал обо всём, а хан, найдя в сыне благодарного слушателя, рассказывал о том, что знал и слышал сам. Говорили о черкесах.
– Люди они совершенно дикие, пасут в горах своих овец, овцами питаются, овцы их и одевают.
– Как так, отец? – спрашивал Шегбаз.
Сагиб-Гирей охотно пояснял:
– Пища у них какая? Едят овечий сыр, по праздникам мясо печёного на углях барашка. Ещё пекут лепёшки, зовут их чуреком, но земли у черкесов мало, и зерно выращивать негде, и хлеб они едят не досыта. Зато всегда есть овечий сыр.
Сын удивлялся, качал головой. Шегбазу в такое поверить было невозможно, сколько помнил юный солтан себя, на его столе меньше десяти блюд никогда не бывало. А тут только сыр да лепёшки.
– А одеваются во что? – продолжал отец. – Шкуры баранов идут у них на шапки и плащи, их бурками называют. Дома их – бедные сакли и взять с них нечего.
– Что же с ними воевать, если там взять нечего, какая воинам добыча? – удивлялся Шегбаз.
Отец смеялся:
– Найдём добычу, сынок. Черкесы даром что бедные, зато у каждого дорогое оружие. Это их особая гордость! Передают сабли в серебряных ножнах от отца к сыну. А кинжалы! На них такие узоры, такая чеканка, и среди дамасских изделий не отыщешь подобного. Отары овец у них бесчисленные, мясо нежное, так и тает во рту. Овцы их пасутся на самых лучших травах, на горной воде. Скажи на базаре, что отара овец из Зихии, разом набегут покупатели. Но самая лучшая добыча – женщины. Черкешенки славятся красотой, таких гордых красавиц рождает только эта земля.
Сагиб-Гирей промолчал о том, что покойная мать Шегбаза тоже была черкешенкой, не к чему знать об этом мальчику, чтобы не проснулся в нём зов крови, а с ним и ненужная жалость к народу, который они пришли завоёвывать.
Но Шегбазу было скучно ехать в молчании, не унимался, спрашивал вновь:
– А какие у них обычаи, отец?
– Обычаи с нашими не схожи. Я же говорил, сын, дикий они народ, и такие же у них обычаи. Они и в любви признаются не как мы. Долго пляшут перед своей избранницей, ноги у них мелькают, как колёса бешено несущейся арбы, а потом начинают стрелять в воздух и издают громкие крики. Этот танец у них зовётся – кафенир, и это единственно дозволенный способ признаться своей избраннице в любви.
– И верно, дикий народ! – удивлённый Шегбаз покачал головой. – А теперь, отец, расскажите о нашем роде, я так люблю это сказание.
Засмеялся хан Сагиб:
– Расскажу в следующий раз, а сейчас пора дать отдых коням.
И Гирей послал вперёд нукера – распорядиться о привале. Шегбаз, довольный новым развлечением, сорвался с места и полетел на своём белоснежном скакуне к большой поляне.
С улыбкой глядел Сагиб-Гирей вослед сыну: «Настоящий непоседа! Как жаль, что один он у меня. Один сын – это всегда страшно, а вдруг что случится?!» Посуровев от этих мыслей, повелитель обратился к нукеру, который всегда следовал за господином, оттого и прозван был Кулэге[137]:
– За сына головой отвечаешь, как бы с мальчиком не случилось чего!
– Слушаю и повинуюсь! – отвечал суровый Кулэге.
А в Гёзлеве корабль из Ак-Кермана встречали крымские мурзы во главе с эмиром Ахмед-Барыном. С особым вниманием вглядывался эмир в сходившего на берег царевича, объявленного волей султана Сулеймана казанским ханом. И то, что увидел Ахмед-Барын, ему не понравилось. Желал бы он, чтоб этот новоиспечённый повелитель был отвратителен, чванлив, заносчив, чтобы не дрогнула рука, когда придёт время отправлять его в сады Аллаха. А перед ним стоял юноша, напоминавший его любимого сына, так же красив, мужественен, почтителен и надменен одновременно. Этой невероятной смеси умеют добиваться только истинно знатные отпрыски благородных родов. Эмир кланялся, приветствовал Даулет-Гирея и впервые пожалел, что именно ему досталась участь свершить чёрное дело над крымским солтаном. Даулет не пожелал остановиться в Гёзлеве, где местная знать приготовила пышный приём с праздничным обедом. Сразу с корабля свели ему арабского скакуна, и солтан, одним гибким движением оказавшись на нём, промолвил:
– Очень рад был встрече, увидимся в Бахчисарае!
И умчался молодой Гирей со своими воинами, только пыль завилась вихрем по улицам Гёзлева.
В тот же день в Инкерманскую тюрьму, предъявив фирман великого султана, вошёл приземистый, кривоногий человек. Он строгим взглядом окинул и главного тюремщика, и его караул, под этим взглядом знаменитого Исполнителя Воли Султана главный тюремщик съёжился, чтобы стать поменьше. Он готов был провалиться на месте, только бы не видеть свирепых чёрных глаз Кан-бирды. Про него не только в Турции, но и в Крыму ходили жуткие слухи, как одним движением руки он убивал человека и делал это обыденно и просто, словно пил воду.
Кан-бирды велел привести обоих узников. Их привели немедленно, худых и измождённых, но если в слабом духом Мубареке жизнь едва теплилась, то в Булюке она плескала через край. Глаза старшего солтана горели огнём ненависти, а губы, искусанные в дикой ярости, покрылись кровавой корочкой. «Настоящий зверёныш, – подумал Кан-бирды. – Выпусти его сейчас на Сагиб-Гирея, голыми руками удушит. Вот и развлечение для нового хана!»
Кан-бирды приплыл в Балаклаву и сразу же прискакал сюда, в Инкерман. До Бахчисарая было рукой подать, но он не мог привезти Даулету царевичей в столь плачевном виде и оставить их побоялся. Как бы ярому приверженцу хана Сагиба не вздумалось срубить им головы. Султанский гонец вызвал инкерманского эмира, велел накормить, помыть и переодеть бывших узников, чтобы через три часа те были готовы в путь. Сам к еде, предложенной хлебосольным эмиром, не притронулся, верный себе в стане ненадёжных людей посланник султана ничего не пил и не ел. Кан-Бирды достал из седельной сумки, с которой не расставался, копчёного и подсушенного мяса, чёрствую лепешку, горсть сушёного винограда. Отобедав, запил водой из фонтана.
Через три часа инкерманский эмир привёл ему переодетых и накормленных солтанов. Кан-бирды внимательно осмотрел их. У Мубарека, несмотря на богатый кафтан, вид оставался жалким,
