В горах Олона - Константин Васильевич Вахрамеев
Люди большую часть времени проводили здесь, а Вехин и спал под навесом. Вехин и Нурдинов работали у Глыбова вторую неделю, заменив заболевших рабочих.
В первый день, когда пошел дождь, люди, укрывшись в палатках, спали кряду часов пятнадцать. На другой день, отоспавшись, занялись хозяйственными делами: ремонтировали седла, чинили одежду и обувь. Вехин, не любивший мелкой работы, обратился к Нурдинову:
— Ты, брат, подлатай мне брюки. Там и работы пустяк: на коленках две заплатки посади, сзади одну. Не забудь карманы зашить и пришей две пуговицы.
— Сама рвала, сама и зашивай, — отмахнулся Нурдинов.
Тогда Вехин решил действовать на самую слабую струнку Нурдинова.
— Касатка-то хромает на левую ногу, может, перековать? — спросил он. — Ты сделай, что я говорил, — брюки в палатке лежат, а Касатку сегодня перекую…
Конечно, никакой перековки Касатке делать не надо было, но в результате этой дипломатической хитрости, вехинские брюки были отремонтированы.
К обеду все собрались под навесом. За повара и пекаря в этот день был Вехин. О хлебе давно забыли: его заменяли лепешки, которые выпекали по очереди без всяких рецептов. Нурдинов первым взял лепешку и разломил пополам. В середине он увидел непропеченное тесто и желтую полосу соды.
— Что это такое, как его назвать? — сердито бросил он Вехину.
— Это? — не моргнув глазом, спросил пекарь. — Это сорт хлеба «расстегай». Разве не знаешь такого? На заводах выпекают.
— Смотри, — Нурдинов показал лепешку Глыбову. — Вехин сам расстегай! Такой лепешкой надо по морде бить… — горячился Нурдинов, еще не забывший «задаром» починенных брюк.
Вехин втянул голову в плечи и с видом невинно обиженного начал оправдываться:
— Для вас же старался. Сами говорили, что шахматных фигур нет. Мякиш давайте мне, фигуры в момент состряпаю.
Он схватил несколько лепешек, смял их в комок и убежал в палатку. Через час Вехин поднес к столу доску с расставленными фигурами.
Раздался общий смех: пешки были не просто пешки, а свора собачек, на конях красовались всадники.
Вехину все было прощено: сырые лепешки с прослойкой соды, зола, что скрипела на зубах, пересоленный суп…
После обеда все пошли по палаткам отдохнуть. Под навесом остались Глыбов и Вехин. Глыбов видел, что Вехин не знает чем занять себя: то сядет на скамейку, то встанет и, уловив момент, когда кто-либо из товарищей проходит под деревом, подкрадется незаметно, стукнет обухом по стволу, сам отскочит в сторону, а того окатит водой. Обругают его, он усмехнется и на короткое время успокоится. Затем возьмет палочку, обстругает, вырежет какой-нибудь рисунок и бросит в костер.
Глыбов не одергивал Вехина, а только чуть заметно улыбался. Он вообще никогда не покрикивал на людей, в общении был ровен. Но в его отряде была образцовая дисциплина. Каждое утро в обязательном порядке делалась физзарядка, каждую неделю устраивали баню.
В таежном безлюдье, бывает, люди опускаются. Перестают бриться, умываются кое-как. Свободное время тоже проводят по-разному. Вдруг выпадут такие вот дождливые дни — чем себя занять? Чуть упустил начальник отряда момент, сразу инициативу захватывает говорун. Говорит он, что на ум взбредет. Обязательно ляжет на землю, кепку сдвинет на затылок, завернет толстую, всем на удивленье самокрутку и начнет не спеша. И обязательно все сведет к любовным приключениям, в которых он всегда был победителем…
В отряде Глыбова такие разговоры были не в моде. Сам он много и интересно рассказывал, часто беседовал на политические темы. По вечерам его отряд представлял из себя что-то похожее на кружок политграмоты, хотя это слово ни разу не упоминалось. И только Вехин нет-нет, да и выворачивал что-нибудь.
Глыбов долго смотрел на Вехина, который мучился от безделья и неожиданно предложил:
— Иван, давай сыграем в шахматы?
— Да я плохо умею, пробовал всего два раза…
— А ты еще попробуй, я поучу. По-моему, ты врожденный шахматист.
Вехин покрутил головой:
— Шахматист из меня не получится, и, по-моему, шахматная игра мозги сушит.
Сказав это, он оживился и предложил Глыбову сыграть в двадцать одно.
— Вот это игра!..
— Нет, в этой игре я слабоват, — засмеялся Глыбов. — Смотрю я на тебя, Иван, и удивляюсь. Силы у тебя до черта, умом не обижен, а все это часто пропадает зря. Ты силу и свои способности направь-ка по другому руслу. Подумай хорошенько.
— Чего я такого наделал? — насторожился Вехин.
— Особенного ничего. Но подумай сам. Ребят чем кормил? Суп сварил дрянь, лепешки выпек дрянь. К Нурдинову подъехал? Подъехал. Парень зачинил твою одежду? Зачинил. Умеешь ты выкручиваться! Они тебе все прощают, потому что любят тебя…
К слову, о твоей работе… Образование имеешь семь классов, в партиях работаешь четвертый год — и все рабочим. Возьми, к примеру, Жоржа. Опыта меньше, специального образования не имеет, а всем интересуется. А тебе лишь бы день прошел. Так и вся жизнь пройдет.
— Я за чинами не гонюсь! — отмахнулся Вехин.
— Дело не в чинах. За чинами гонится карьерист, а всякий настоящий человек вникает в тонкости работы и приобретает знания, чтобы лучше понять свое дело.
Глыбов заметил, что Вехин начал проявлять беспокойство. Он долго что-то обдумывал, потом ухмыльнулся:
— Пойду на охоту.
— Это еще что такое? — удивился Глыбов. — В такую погоду и заблудиться недолго. Посмотри, облака спустились до самой земли. Что опять надумал?
Но Вехин не слушал. Он надел брезентовую куртку, взял ружье и, что-то пряча под полой, скрылся в лесу. Вернулся он часа через четыре, весь мокрый, усталый, с пустыми руками.
— Убил ноги? — бросил Глыбов, увидев его.
— Ноги и спину, — ответил Вехин, загадочно ухмыляясь.
…На следующий день погода начала разгуливаться. Тучи разорвало, и облака причудливыми шарами, лениво перекатываясь, начали подниматься ввысь. В разрывы брызнули солнечные потоки. Все повеселело. Ручей задорней заворковал свою песню.
Быстро распределив груз на четыре лошади, отряд двинулся к пункту От Урэх. Название это дал Слепцов.
— Якут летом обязательно речку назовет От Урэх. По-русски будет: речка, где травы много.
Километра полтора ехали лесом. Лошади шли спорым, ровным шагом. Потом начался подъем. Приходилось все чаще останавливаться. Лошади быстро уставали.
Глыбов шел первым. Он нес теодолит и рюкзак с продуктами. На одном боку у него висела полевая сумка, на другом охотничий нож. На ногах — кожаные ичиги, одет был в брюки полугалифе и защитного цвета гимнастерку. Незаметно для себя Глыбов немного ушел вперед.
