В горах Олона - Константин Васильевич Вахрамеев
Но чем ближе к перевалу Дедушкина лысина, тем долина реки все более суживалась. Чтобы посмотреть на вершины сопок, прилегающих к реке, надо было задирать голову вверх так, что болела шея. Неожиданно лес кончился и караван остановился. Береговой террасы больше не было. Дюмелях с той и с другой стороны сжали крутобокие сопки. Дно было завалено многопудовыми валунами. Река буйствовала, куда-то торопилась, как бы боясь, что сопки еще сблизятся и совсем перегородят ей путь.
— Дальше, пожалуй, не проедем, — проговорил Нурдинов, повернувшись к Слепцову. Он поджал губы и, покачав головой, добавил:
— Чертово ущелье!
В нескольких метрах они увидели знак, оставленный Богжановым. Федотов сбегал к дереву, обтесанному со всех сторон, и из-под щепы извлек записку. Богжанов сообщал, что местность им обследована и окружного пути нет. Предлагал держаться левого берега, а вьюки уменьшить вдвое.
Лошадей быстро развьючили. Обрадовавшись свободе, спутанные, они неуклюже запрыгали к середине поляны и долго катались, усмиряя зуд в потных спинах.
Слепцов и Нурдинов пошли обследовать дорогу. Нурдинов был прав, назвав это место «Чертовым ущельем». На правом берегу невозможно было набрать даже горсти земли. Глыбы горной породы, сползшие сверху, заполнили все русло.
— Ай-ай, — удивлялся Нурдинов. — Как это наш начальник здесь проехал?
Слепцов шел молча. От его взгляда, казалось, не ускользала ни одна песчинка. Несмотря на свои лета, он легко прыгал с камня на камень, не выпуская изо рта потухшей трубки.
Чертово ущелье было длиной метров четыреста. На осмотр его потратили больше часа.
Вернувшись к развьюченным лошадям, старик распорядился:
— Груз, однако, надо на себе таскать. Коней будем гнать по воде. В реке камень обтерся, не так опасно.
Вечером к их стоянке пришел Володя Снегирев. Ему предложили переночевать, но Володя отказался, заявив, что очень торопится догнать Богжанова, чтобы сообщить ему о болезни Солодцева.
— Ночью ведь затесов не увидишь, сбиться можешь с дороги, — пытался отговорить Нурдинов.
— Не собьюсь — долина здесь узкая. А палатку по запаху дыма отыщу.
К стоянке Богжанова он подошел близко к полночи. Беленькая палатка стояла в густом лесу на берегу ключа. Ключ заливался трелями, и звон катящейся воды наполнял лес. Богжанов с Вехиным уже готовились ко сну. Увидев Володю в такую пору, Николай заволновался. Вехин ему подал кружку с чаем. Сделав два глотка, Володя в немногих словах рассказал о причине своего визита:
— Солодцев заболел. Хандрит. Говорит, что на ноге нарыв. Не работаем три дня. Настаивает, чтобы его отвезли в больницу.
— Что за чушь? — рассердился Богжанов. — Чирей что ли? У кого их нет? Сколько у тебя — обратился он к Вехину.
— На мягком месте три барина сидят, а сколько по бокам — не считал, — ответил тот. — Приехали сюда не гулять, а работать.
Богжанов решил вернуться к Солодцеву и на месте все выяснить. Отдыхали не больше трех часов, поднялись чуть свет.
В Чертовом ущелье они повстречались с группой Слепцова. Лошади были связаны гуськом и гнали их по самой реке. На передней сидел Федотов. Нурдинов и Слепцов с палками в руках шли по берегу.
До середины ущелья лошади прошли благополучно. Вдруг черная кобылка, которая шла последней, рванулась к берегу. Передняя нога ее застряла между камней. Она ткнулась мордой в воду, передними зубами стукнулась о камень и изо рта у нее струйкой полилась кровь. Передние лошади продолжали тянуть ее за собой. Кобылка подскочила, напрягая все силы, запрыгала на трех ногах, шатаясь из стороны в сторону. Ее отвязали. Одиннадцать лошадей пошли дальше, а она осталась стоять по брюхо в воде, жалобным ржанием взывая о помощи.
Выехав из ущелья и привязав лошадей к деревьям, Слепцов и Федотов вместе с Богжановым вернулись к этому злосчастному месту. На берегу, напротив кобылки сидел Нурдинов, сгорбленный, втянув голову в плечи.
Обменявшись взглядом с проводником, Богжанов распорядился пристрелить лошадь. Федотов принес карабин и подал его Нурдинову. Тот было прицелился, но потом опустил карабин. Он повернулся к Богжанову и начал оправдываться:
— На фронте был, врагов стрелял, а эта лошадь так нам служила! Рука не поднимается!
Все молчали, опустив глаза. Богжанов тоже отвел взгляд. Кобылка продолжала слегка раскачивать ногой, как бы успокаивая боль, а опечаленные, умные ее глаза с мольбой смотрели на людей.
— Что же это я?.. — разозлился Николай. Размашистые брови его нахмурились. Он шагнул к Нурдинову, взял карабин:
— Надо знать, когда жалеть! Иногда пожалеешь, а сделаешь больнее!
И он выстрелил в упор в голову лошади.
Так же молча, избегая смотреть друг другу в глаза, труп ее вытащили на берег.
— Отец, — обратился Николай к Слепцову, — поезжайте к моей стоянке и ждите меня.
Голос у него был сиплый, глухой. Встряхнув головой, Николай круто повернулся и кивнул остальным:
— Пошли!
5
В обед Богжанов прибыл к месту стоянки Солодцева. Спрыгнув с коня и поздоровавшись с рабочими, он быстрым взглядом окинул лагерь и направился в палатку Солодцева.
Увидев Николая, Аркадий начал охать, болезненно скривив опухшее, небритое лицо. Его красивые глаза, всегда немного насмешливые, сейчас утратили блеск, блуждали с предмета на предмет. Солодцев твердо решил ехать в больницу и в партию больше не возвращаться.
«Хватит с меня, — рассуждал он сам с собой, — пусть другие попробуют этой экзотики. За одно лето можно все здоровье растерять…»
Лежа на походной койке и продолжая охать, он боязливо всматривался в похудевшее, нервное лицо Богжанова. Оно было ненавистным, но в то же время таило в себе какую-то притягательную силу.
Сознание, что он поступает нехорошо, желание сберечь доброе имя, пока еще ничем не запятнанное, разговор с женой несколько дней тому назад — все это долгое время угнетало Солодцева. Но желание избавиться от тягот таежной жизни одержало верх. Если первое время он старался бороться с собой, отгонял назойливые мысли о соблазнах цивилизации, то последние три дня, наоборот, дал полную волю фантазии. Город тянул его, как тянет голодного к столу, на котором лежит пирог.
Не болезнь, не физическое истощение, не большое горе опустошили Солодцева. Причина скрывалась в другом. Он просто никогда еще не знал, что значит — трудно. В семье Аркадия баловали, удовлетворяли все его желания и прихоти. Баловали в школе и в институте. Веселый, способный, он всегда верховодил. Всегда у него была нянька. До школы его нянчила мама, в школе — учительница. В институте практических занятий было немного и те проходили в пригороде Москвы: час езды на электричке туда, час — полтора упражнений с инструментом — и обратно. Так воспитывался Солодцев до двадцати трех
