В горах Олона - Константин Васильевич Вахрамеев
— Я к тебе на крыльях летела, а ты мне… — говорит она.
— Ирина, прости, — шепчет Николай, хочет шагнуть к ней, но не слушаются ноги.
— Я тебя ненавижу, ты любишь только себя! — истерично всхлипывает Ирина и выбегает из комнаты. Николай кричит ей вдогонку что-то злое и… просыпается.
…Острая боль в левой ноге и в локтевом суставе левой руки опять была такой сильной, что он стиснул зубы и сел. Был третий час ночи. В палатке темно. С минуту он сидел сгорбившись, покусывая губы. Как только боль немного утихла, ему сразу захотелось света. Пусть маленького, но света, света! Света! Темнота сделалась страшной. Слух обострился. Чудились шаги какого-то зверя. По спине побежали мурашки. Не прошла первая оторопь, как почудилось, будто совсем близко, в кустах кто-то бьет в ладоши и дико хохочет: ха-ха-ха!..
Николай чиркнул спичку. Рука дрожала, и спичка погасла. Ему показалось, что ее кто-то задул. Торопливо достал из коробки еще, сколько мог ухватить, и чиркнул сразу всеми. Огляделся.
«Да, палатка наша… Ее поставил Слепцов», — подумал он.
Не дав догореть спичкам до конца, Николай зажег другую, третью, пока не израсходовал всю коробку.
«Напрасно отдал Норда Снегиреву. И Дамка убежала!.. За стариком. С собакой было бы веселее… Как бы костер не погас. Надо подбросить дров»…
С трудом поднявшись, Николай, прихрамывая, вышел из палатки. Бросил несколько сучьев на угли. Их сразу же начали облизывать язычки розоватого пламени. Круг темноты раздался, стало веселее. Но Николай продолжал жаться к огню, избегая смотреть в сторону кустов.
Палатка стояла у подножия сопки. В двадцати шагах протекал небольшой ключ. Берег его густо зарос стлаником. Слепцову с трудом удалось разыскать эту маленькую площадку. Старик поставил палатку, натаскал большую кучу дров и уехал с запиской к Глыбову.
Николай прилег на правый бок, вытянул больную ногу и немигающим взглядом уставился на костер. Порой он посматривал на ружье, которое положил рядом с собой. Тут же лежала фляга, а на краю костра стоял чайник. Подавая флягу, Слепцов перед отъездом посоветовал:
— Выпей спирта, нога мало будет больно.
«Пожалуй, надо выпить, — решил Николай. — Может, и сосну».
Налил спирта в кружку, взял чайник, чтобы его разбивать, но вода оказалась горячей.
— Была ни была, выпью чистого…
…Он долго держал открытым рот: в горле жгло. Потом по телу стал растекаться жар. Учащенно заработало сердце. В голове как будто прояснилось. Он стал припоминать события вчерашнего дня.
К этой сопке Николай и Слепцов подъехали рано утром. Было прохладно. Верхушки самых высоких сопок чуть засеребрились. На деревьях виднелось много желтых листьев. Горы в этом месте сжали Дюмелях, и река буйствовала, извиваясь змеей у их подножий. Кругом крутые распадки, мертвые гольцы, местами вековой лед и километровые наледи. Ни птиц, ни зверья. Лишь изредка из-под камня высунется горностай и пугливо юркнет обратно.
Последние дни Николай трудился вдвоем со Слепцовым: Вехина пришлось отдать Глыбову. Забрались они уже в настоящее горное царство. Работать становилось все труднее. Правда, сами они, налегке, без особого труда взбирались на сопки. Но каково будет строителям? Богжанов выбирал последние пункты особенно тщательно. Каждый раз, выбрав новый пункт, он мысленно прослеживал весь путь строителей: от леса, где будут заготовлены бревна, и до вершины избранной им сопки. Внимательно изучая пути подхода, он ставил себя на место строителей, мысленно взваливал на себя тяжелый комель бревна, видел их багровые от натуги лица, залитые потом глаза, согнутые спины, широко расставленные ноги и набухшие вены на шее.
Выбрав вчера пункт на север от Дюмеляха, сделав все зарисовки, измерения и поставив флаг, Николай посмотрел вниз и покачал головой:
— …Кишки надорвут!..
Он решил обследовать другую гряду, чтобы выбрать вершину с более пологим подъемом.
— Предположим, выберу вон то место, — рассуждал он, — тогда прямой смысл сюда не возвращаться, а продвигаться вон по тому ключику. Похоже, ехать по нему можно. Перевалим этот «утюг» (хребет, на котором находился Николай, очень походил на утюг), и до гряды останется каких-то три — четыре километра.
Решено — сделано.
Николай пошел вперед, ведя в поводу своего любимца Бурого. Жеребец был проворен, силен, как лось, и отличался лютой ненавистью к другим жеребцам. Как увидит их — мускулистое тело заходит ходуном, глаза нальются кровью, и Бурый становится похожим на зверя. Но в работе был незаменимым. Понукать его не приходилось. С легким вьюком он временами опережал Николая, часто оборачивался назад и ржанием подзывал кобылку, которую вел Слепцов.
Николай за последнее время сильно похудел. Не было дня, чтобы он не сделал тридцать, а то и больше километров. Уже пять дней он не брился и когда посмотрел на себя в маленькое зеркальце, увидел смуглого, длиннолицего человека лет сорока. Карие глаза запали.
— Бородка мне пойдет, давай оставлю, — усмехнувшись решил он.
Он шел к намеченной гряде, изредка поправляя винтовку на плече. Через час ходьбы они оказались в трехстах метрах от верха хребта. Подъем, издали показавшийся не очень крутым, на самом деле был очень тяжелый.
— Вот это заехали! — пробормотал Николай.
Обогнув большую кучу высоких гольцов, они стали подниматься по крутому скату, где не было крупных камней. Николай и Слепцов находились на высоте, близкой к двум тысячам метров. Подъем стал еще круче, началась полоса осыпи.
— Еще бросок, и будем на верхотуре, — подбадривал себя Николай. Слепцов был от него в пятидесяти шагах. Он посоветовал Николаю вернуться, но Богжанов не послушал его.
— Вот оно — рядом! — тяжело дыша проговорил Николай.
До хребта и в самом деле оставалось не больше ста метров. Он сильно дернул за повод Бурого и, наклонившись, почти бегом устремился вперед.
Потревоженные камни густой массой поползли вниз. Камни ударяли о щиколотки, но он не чувствовал боли. Он так низко склонился, что, казалось, бежал на четвереньках. Николай не замечал, что топтался на месте. А камней ползло все больше, больше… Вдруг все смешалось. Прижатый к лошадиной груди, Николай поехал вниз. Жеребец, испугавшись лавины, рванулся и наступил Николаю на левую ногу. Страшная боль пронзила все тело. Николай выпустил повод, обернулся и ударил Бурого по голове.
— Эх, скотина!.. Что наделал!
Все это произошло мгновенно. В следующий миг он сделал несколько прыжков в сторону, куда свернул Слепцов.
Выйдя на
