Русско-американское общество: первые шаги - Дмитрий Владимирович Бабаев
– На русский лад, стало быть, «быкобой» или что-то навроде того, – сказал Соколов.
– Совершенно верно, – согласился Фукс и осекся, потому как к их компании решил присоединиться Новосильцев.
Столичный гость кивнул Павлу Евсееву, холодно улыбнулся Бежину-младшему, над незнанием придворных сплетен которого только что подтрунивал, и который находился здесь же, при ректоре и человеке, сыгравшем решающую роль в определении Андрея в Казанский университет.
– Что за диковинный обряд, господин Фукс? – спросил Новосильцев.
– Извольте, Владимир Дмитриевич, я как человек интересующийся историей и культурой, вверенной мне…то есть, не лично мне, а на землях, где стоит университет, считаю обязательным вести записи о нравах и обычаях жителей. Натурология, почитай, моя страсть. Имел я оказию быть в татарской слободе ниже по Ногайскому тракту, недалече от вашего имения, Александр Яковлевич, в Сорочьих горах.
Жмакин счел нужным уточнить:
– Сорочьи горы – имение моей покойной жены, Царствие ей небесное, и я все это наследство переписал на счет наших общих с Верой Яковлевной детей.
Фукс кивнул на реплику губернатора, как будто пояснение и не требовалось совершенно, и продолжил как ни в чем не бывало:
– Татары на Курбан-байрам, свадьбу знати или во время засухи приносят в жертву белого или рыжего быка, барана или коня, в дар Аллаху или духам предков. Женщины украшают жертву лентами. В центре села мулла читает суры из Корана. Быка валят на землю, связывают ноги…– Профессор замолчал, как будто воспоминания задели в его мозгу за что-то живое. – Затем…перерезают горло особым ножом, без зазубрин. Кажется, «пьян булэ» он называется. Я уже не помню точно. Под хлынувшую кровь тут же подставляют котел, так как кровь нельзя лить на землю.
В этот момент к компании подошел слуга с подносом игристого вина. Губернатор с женой изволили взять по бокалу, Новосильцев также подхватил бокал, а студенты покачали отрицательно головой, как и редкий гость подобных вечеров Соколов. Фукс похлопал себя по левой стороне пиджака, показывая, что у него есть спиртное с собой, и от шампанского отказался, но тут же продолжил, смотря уходящему слуге в спину:
– О чем, бишь, я?! Кровь быка собирали. Старики пили ту кровь, считая ее лекарством от чахотки. Сам я использую иногда эмпирический опыт, когда не знаю теории, но средство действительно помогает в лечении, и я вынужден считаться с таким опытом. Потом я, конечно, пытаюсь выяснить, отчего то или иное действие сработало. В конце концов, опыт и наблюдение – вот два инструмента для познания человечеством этого материального мира, – Фукс задумался и прервал свою речь.
Жмакин, чувствуя паузу, воскликнул:
– За ученых и их эксперименты, они делают этот мир лучше!
Все, у кого был бокал, подхватили:
– Ура!
После непродолжительной паузы Карл Федорович продолжил:
– Кости быка не отдавали собакам. Их закапывали в священном месте, как какой-то артефакт. Шкуру отдавали кому-то в поселении, ну там беднякам или еще кому-то, могли и в мечеть. А мясо варили на весь аул. Бык должен был упасть на правую сторону и не дергаться после смерти, в противном же случае это считалось плохой жертвой. Мулла мог запретить есть такое мясо. А если у быка текли слезы перед смертью – считали, что жертва принята.
Фукс вздохнул и оборвал свое повествование. Затем вновь похлопал свой сюртук с левой стороны, где лежала его фляжка с татарским бальзамом, но доставать ее не стал, снова вздохнул и продолжил с испуганной интонацией:
– Я видел, как дети играют с окровавленной головой быка…это травмирует душу, – оценивая произведенный на слушателей эффект, Фукс обвел всех взглядом, но окончил как ни в чем не бывало:
– Впрочем, для татар это не жестокость, а древнейший договор с природой, когда они благодарят быка или другую жертву, как солдаты благодарят павшего сослуживца.
Новосильцев незаметно подмигнул и изрек:
– Сильными людьми полнится земля русская, – поднял бокал и сделал одновременно тост.
Фукс не понял иронии столичника и, исходя из своих резонов, добавил:
– Слышал я рассказы из соседней пермяцкой губернии, что есть у них тоже какой-то обряд, называемый «быкобоем». Только обряд тот на татарский мало чем похож. К сожалению, дела университета не позволяют мне вести такой экспедиционный образ жизни, как ваш, господин Соколов. Здесь, в Казани – мой город и мой университет. А исследования требуют казенных средств и волокиты… Но когда-нибудь я непременно сделаю записи о земле пермяков, в этом я совершенно уверен. – Фукс посмотрел в сторону Евсеева и Бежина и улыбнулся.
Новосильцев допил свое игристое и зачем-то проговорил:
– Клянусь, вы узнаете, что такое пермяцкий быкобой, – поклонился присутствующим и был таков.
***
В возникшем было перерыве Владимир Дмитриевич, как и губернаторская супружеская пара, переходил от компании к компании, общался с гостями, получая истинное удовольствие от обожания собственной персоны. Положение главного экспоната выставки решительно устраивало столичного гостя. С местными дамами все было довольно просто: поцелуй ручки, комплимент туалету и маломальская сплетенка из петербуржской жизни – и вслед уходящему силуэту флигель-адъютанта был обращен взгляд, полный восхищения и трепета. С мужской половиной гостей было сложнее, но интереснее: требовалось какое-никакое воображение и элементарное творчество в составлении собственного взгляда и мнения на вопрос из области политики, религии, войны или исторического события. Собственно, само наблюдение за происходящими событиями, осведомленность в них, знание подробностей, пусть даже и не всегда достоверных, в мужском мире производили впечатление человека значительного, практически ученого. Именно в полемике такой беседы сейчас и принял участие гость из Петербурга. Кирилл Игоревич и Георгий Алексеевич спорили между собой в кругу своих партнеров по карточной игре. Офицеры деликатно отмалчивались, возможно, старались лишний раз не встревать в спор двух словесных мастеров, а, возможно, их знания были ограничены в сравнении с эрудицией двух Соломонов казанского разлива.
Георгий Алексеевич, будучи моложе и менее опытным, горячился как обычно:
– Позвольте, революция в Новой Гранаде тоже началась с недовольства креольской элиты экономическими ограничениями колоний метрополией.
Кирилл Игоревич в свойственной ему безэмоциональной манере спокойно увещевал:
– И длилось восстание десять лет.
