Русско-американское общество: первые шаги - Дмитрий Владимирович Бабаев
Губернатор объявил всем присутствующим:
– Его Сиятельство граф Владимир Дмитриевич Новосильцев, флигель-адъютант его Величества, ротмистр Лейб-гусарского гвардейского полка.
В зале зааплодировали. Гость вышел, поклонился присутствующим и объявил:
– Честь имею, – и обернулся, демонстрируя гостям собственную грацию.
Действуя деловито, с кавалерийским нахрапом, Владимир Дмитриевич встал по-гусарски и объявил:
– Послушайте мой скромный монолог. Стихотворение «Гусар»:
Напрасно думаете вы,
Чтобы гусар, питомец славы,
Любил лишь только бой кровавый
И был отступником любви.
Амур не вечно пастушком
В свирель без умолка играет:
Он часто, скучив посошком,
С гусарской саблею гуляет;
Он часто храбрости огонь
Любовным пламенем питает –
И тем милей бывает он!
Он часто с грозным барабаном
Мешает звук любовных слов;
Он так и нам под доломаном
Вселяет зверство и любовь.
В нас сердце не всегда желает
Услышать стон, увидеть бой…
Ах, часто и гусар вздыхает,
И в кивере его весной
Голубка гнездышко свивает…
Зазвучали продолжительные, искренние аплодисменты, зал выл. Новосильцев поклонился картинно и добавил:
– Сей стих вовсе не мой. Должно быть, вы узнали его автора, Дениса Давыдова, легендарного героя Отечественной войны, так же, как и я, гусара Лейб-гусарского полка.
В зале снова раздались аплодисменты. Хлопали неистово. Дениса Давыдова знали все. Никто не заметил, что Андрей даже утвердительно покачал головой при упоминании о легендарном гусаре, который, к слову, был жив-здоров и, находясь в прекрасном возрасте, пребывал в своем имении Верхняя Маза, в коем спрятался от армейской службы для занятия семейной жизнью и соколиной охотой.
Владимир Дмитриевич меж тем продолжил пламенную тираду:
– Когда-нибудь и я стану героем истории, конечно, не таким, как Давыдов, – его подвиги, увы, повторить едва ли представится возможным. Крестьянский кафтан, борода до груди и партизанский отряд в тысячу всадников, таких же, как и он, гусар. Ненависть самого Наполеона Бонапарта, приказавшего расстрелять Дениса Васильевича в случае пленения, и постоянные партизанские набеги на французское войско, пленение генералов, занятие городов, – за это нарекли его при жизни легендой. В России мы часто перенимаем чужой опыт, а первыми действуем едва ли, но можем довести идею до совершенства. Взять хотя бы балет!.. Партизанский отряд Дениса Васильевича был организован под Бородино, когда дом будущего героя уже разбирали на фортификации, а после и вовсе сожгли французы. Багратион Петр Иванович поверил в эту авантюру Давыдова, которую тот позаимствовал у испанских гверильясов. Должно быть, в удачу партизанского отряда Давыдова уверила война со шведами, в которой он также героически блистал. Курьезы, впрочем, тоже были. Многие из вас помнят историю письма царю-императору: Денис Васильевич был понижен в звании и отправлен в егеря, когда отказался сбривать свои прекрасные усы…. Он отправил прошение императору Александру, в коем просил вывести его в отставку, чтоб не сбривать пышной растительности. На что император со словами: «Ну что ж?! Пусть будет гусаром», – вернул ему чин генерал-майора.
По залу прокатился негромкий смешок: история развеселила публику, напомнив о забавном эпизоде. А Новосильцев подвел итог своей гномы:
– Я бы хотел продекламировать вам другое свое любимое стихотворение Дениса Васильевича Давыдова.
В зале опять раздались аплодисменты, приглашающие столичного гостя к чтению стихов. Снова картинно встав, громким голосом тот начал:
Толстой молчит! – неужто пьян?
Неужто вновь закуролесил?
Нет, мой любезный грубиян
Туза бы Дризену отвесил.
Давно б о Дризене читал;
И битый исключен из списков —
Так, видно, он не получал
Толстого ловких зубочистков.
Так, видно, мой Толстой не пьян.
Публика осмысляла услышанное, а Андрей впервые за вечер на публике произнес вслух:
– А кто это, Толстой?
По зале прокатился шепот, слышны были отдельные восклицания: «американец», «американец».
Новосильцев, обойдя Бежина, картинно встал рядом с ним, оглядел снизу доверху и с усмешкой заявил:
– Как? Вы не знаете Федора Ивановича Толстого? О его подвигах говорил Петербург! Да и сейчас, уверен, многие вспомнят истории о нем, хотя достоверность прочих сомнительна, некоторые из них обросли сказочными подробностями, но в них есть и правда. Он жив, здоров, ведет семейную жизнь московского аристократа и коллекционирует оружие. Вспыльчив, но уже не так свиреп, как в буйной молодости. Молодечество его поубавилось. И свои индейские татуировки уже не показывает всем подряд, пусть и ладно сложен для своих лет. Да он и сам может рассказать о своем полете на воздушном шаре, о дуэли с названным в стихотворении Дризеном или о кругосветном путешествии Крузенштерна и Лисянского на шлюпах «Нева» и «Надежда». Вот только о своем сухопутном возвращении в гордом одиночестве с Камчатки через всю Российскую империю молчит. А это почитай шесть или семь тысяч верст. Смогли бы Вы, сударь, совершить подобное?
Андрей счел нужным ответить на риторический вопрос Новосильцева:
– Мне довелось читать о кругосветной экспедиции Ивана Федоровича Крузенштерна и Юрия Федоровича Лисянского, а с Иваном Михайловичем Симоновым, участником экспедиции Фаддея Фаддеевича Беллинсгаузена и Михаила Петровича Лазарева, посчастливилось пообщаться лично здесь у нас в университете. Но ни о каком Толстом-американце не было ни строки.
Губернатор, фигурально выражаясь, потирал руки: Бежин-младший оправдывал возложенные на него надежды своей непосредственностью и живостью беседы со столичным гостем. Приглашенные не скучали. Жмакин же изрек латинскую максиму:
– «O tempora, o mores!» (О времена! О нравы! лат.) Молодые люди склонны заниматься чем угодно, только бы не слушать и не впитывать опыт предыдущих поколений.
Новосильцев не внял противоречиям в губернаторских словах, но согласился:
– Вы совершенно правы, Александр Яковлевич.
Жмакин, поглядев на свой брегет, успокоился и счел время подходящим, чтобы объявить:
– Предлагаю устроить перерыв!
***
Вспыхнувший было ажиотаж от прочтения стихов и последовавший за ним конфуз, заставивший сблизиться гостям в единое общество, так же быстро вернул их в свои привычные группы, как только был объявлен антракт. Только лишь Александр Яковлевич с Марией Павловной переходили от группы к группе, принимая участие в очередной беседе. Вот и сейчас Фукс и Соколов, обсуждая насущное, поприветствовали устроителей вечера.
– Константин Иванович, мы с супругой весьма благодарны Вам за честь видеть Вас на нашем сегодняшнем мероприятии, памятуя о Вашей непрерывной ертаульской деятельности на просторах нашей губернии и в восточных горах.
Соколов величественно поклонился, а Фукс усмехнулся:
– Как же Вы, господин губернатор, сумели красиво описать
