Русско-американское общество: первые шаги - Дмитрий Владимирович Бабаев
Зрители ответили утвердительно нестройным хором.
– Тогда прошу всех желающих спуститься к понтону и осмотреть лодки.
Андрей, Семен, Павел и еще несколько любопытствующих, в основном, из студентов, спустились вниз, к полою. Практически поровну разделившись, группы облепили каждая свой ялик: кто-то запрыгнул внутрь, раскачивая его из стороны в сторону, проверяя устойчивость, кто-то чуть-чуть попрыгал внутри, проверяя герметичность швов между обшивными досками, а кто-то осмотрел канат. Проверили даже уключины, исправность и изгиб весел, попрыгали на банках – все было в порядке.
Пространство за кормовым сиденьем ни одной из лодок никто не осмотрел – они были закрыты, и у лодки слева от понтона в этом самом пространстве лежали два холщовых мешка с камнями. Во всем остальном это были две одинаковые лодки.
Пришедшие для осмотра яликов зрители уже собрались было подниматься обратно к остальным, но Семен, якобы для завершающего осмотра, вознамерился подойти к лодке, в которой должен был участвовать в регате Андрей. Но на его пути встал Паша. Со стороны, должно быть, это выглядело глупо: Семен попытался посмотреть правее Паши, затем левее. Павел спросил:
– Куда?
Семен нерешительно ответил:
– Хотел осмотреть ялик, все ли с ним в порядке.
– Лодка точно такая же, как и твоя.
Все ушли, остались только Семен и Андрей. Каждый залез в свой ялик, уселся на среднюю банку, вставил весла в уключины, отвязал швартовый канат и взял в руки канат, лежащий на понтоне. Немного притянулись друг к другу, хотя течения не было, и волны не сносили лодок. Изготовились.
Кирилл Игоревич достал свой пистолет, поднял его вверх. Грянул выстрел, раскат которого напугал птиц, сидевших на деревьях Троицкого леса. Присутствующие барышни и София ойкнули, студенты зааплодировали, а Карл Федорович поднял свою фляжку, сказал: «С Богом!» и отхлебнул из нее.
Гребцы отпустили канат и схватились за весла. Одинаковая частота движений, одинаковая техника: корпус наклоняется вперед, колени сгибаются, руки выпрямляются – и так далее – много повторов.
По закону Ньютона более массивное тело труднее разогнать: Семен начинал выходить вперед, Андрей отставать. Разрыв в половину ялика, потом целый ялик: половина пути, двадцать саженей.
Вены вздулись на руках, торс напрягся, в голове слышался только ритмичный счет «раз-два», «раз-два». Андрей провалился в воспоминания: перед глазами почему-то возникла юность, слобода, добрейший кузнец Федор и тяжелые камни, которые Андрей собирал, чтобы помогать сооружать сыродутную печь, болотное железо в холщовых мешках, которые становились неприподъемные в конце охоты за самородками по полям да болотцам.
Выносливости хватало, что-то механическое было в движениях Андрея, ритм не менялся. Вот уже и кнехт.
Приблизился к кнехту, остановил правое весло, левым подгребал (раз-раз, раз-раз). Развернулся и продолжил движение в сторону понтона, набирая скорость.
В этот момент Семен почувствовал усталость, да и еще сбил ритм при огибании кнехта, но сделал два вдоха, потерял несколько секунд и вернулся в ритм: по два вдоха и выдоха за один гребок.
Гребли, сидя спиной к носу, Семен не видел соперника – значит, он впереди. Десять саженей. Пять. Андрей только-только добрался до понтона, стянул канат, а Семен причалил. Канат был в руках Андрея и победно подымался вверх.
Сверху слышались радостные возгласы «ура».
Стихосложение
Котейка нежился в лучах солнца, спал, зажмурившись, а затем потянул лапки и прижал их к мордочке в наслаждении, повернул головку и продолжил сон. Никто ему не мешал лежать в коробе ендовы. А меж тем мужчины внизу довольно громко разговаривали. Один, особенно молодой, пламенно объяснял:
– Писать стихи несложно. Сочиняешь четыре строки, соединяешь их в строфу – перекрестную, кольцевую или парную, – и главное, чтобы окончания были одинаковые. Декламируешь две, три или четыре строфы – соответственно, двустишье, терцина или катрен. Возможно, больше. И обязательно чтобы было что-то берущее за душу, побольше красивых оборотов, называемых сравнениями, метафор и эпитетов побольше – и стихотворение готово!
– Как-то у вас все просто выходит, мсье Симон. По-вашему, получается, сочинять стихи может любой, даже вон тот ямщик. Non credo! (не верю, лат.)
– А я вот с вами, Георгий Алексеевич, согласен. Для сочинительства все-таки нужен художественный образ мышления, умение видеть в вещах и явлениях нечто поэтическое. Скажем так, названный вами ямщик, возможно, смог бы придумать двустишье, но сей опус был бы примитивен донельзя, извольте:
Лошадка устало бредет по дороге,
Понуро сижу я на облучке.
Немного совсем, и я буду в чертоге,
Прилягу на жестком вздремнуть я тючке.
Покамест все ямы, ухабы дороги
С кауркой потерпим, привыкли терпеть.
Еще десять верст, позабудем тревоги
От волка и тати хранит меня плеть.
– Bravo! Bravo! Кирилл Игоревич! Не будь мы знакомы долгие зимы, я бы решил, что вы известный поэт из столиц, путешествующий инкогнито, в наших провинциях набирающий материал для будущих представлений в императорских ложах.
– Ну по́лноте, Георгий Алексеевич, «Quae sunt Caesaris Caesari et quae sunt Dei Deo» (Кесарю кесарево, а Богу Божье, лат.).
– Отнюдь, Кирилл Игоревич, я бы хотел, чтобы вы поделились мудростью с нашим горячим и юным protégé, ведь на кону стоит победа в игрищах, меня переполняет уверенность: вам есть что сказать. Поделитесь опытом.
– Vous me demandez l'impossible! (вы требуете от меня невозможного, фр.)! Увы, мсье Симон, весьма неблагодарно давать советы относительно рифмы, – «розы-прозы-позы-морозы-мимозы» – все это не принесет вам решительно никакой пользы, однако есть знания в ортогональной плоскости, и тут вы сможете ими воспользоваться. Поговорим о женщинах! Ведь кому, как не им, судить о красоте и изысканности строк? Ведь женщины любят глазами, женщины любят ушами. Стоит предположить: для того
