Предчувствие - Егор Сергеев
Я тот ребёнок, что ты прячешь под дипломом
в большом шкафу, тебе доставшемся в рассрочку.
Я – тот, о ком забыл ты. Я – твой лучший
и твой последний шанс, я – та смешная
история друзьям на кухне душной,
которую ты плёл, присочиняя
всё новые подробности сюжета.
Потом вино мешалось с голосами.
И было лето сплошь во всём, такое лето,
какое мы придумываем сами.
И что страдать теперь, что новым песням верить —
одно и то же всё. Любовь не терпит прайса.
Я буду там, за выходной железной дверью.
Мы ещё можем прыгнуть в поезд.
Собирайся.
(2015)
БОГ ТИПОВЫХ ПОСТРОЕК
В комнате жили двое. Дальше подробно:
третий бывал тогда, когда двое врозь.
Бог типовых построек, глядящий в окна,
с детства их знал. И видел их всех насквозь.
Бог типовых построек встречал рассветы,
колким казалось солнце и детской – ложь.
Вскоре, когда второй повстречался с третьим,
в комнате стало трое людей. И нож.
Трое людей и нож. Безвыходных трое.
Дальше никто прощать никого не стал.
Трое людей и бог типовых построек,
спрятанный в рукоять и тугую сталь.
Третий упал, а первый кричал, пытаясь
с горла всю правду с корнем, как из земли.
Горло осталось целым. Правда осталась.
Второму назвали номер и увели.
Первый стоял раскроенный, но не сталью.
Правдой своей разломанный, что графит.
Правда была и комнатой, и подвальной
жижей, и грязной крышей, откуда вид.
Первый сидел, лежал, напивался, плакал,
брил себя наголо, бил зеркала, скулил.
Правда была дорогой в туман без знака.
Лестница вниз всегда лишена перил.
Горло болело, сохло. Такая жажда
собственной выпить крови. Врачи, стекло.
В комнате было холодно. Но однажды
бог типовых построек включил тепло.
Может, впервые бог типовых построек
весел лицом хрущёвок и прочим всем.
В комнате жили трое. Другие трое.
Третий из них – ребёнок ещё совсем.
Дальше весна и лето. Но осень взмокла
горлом асфальта, кашлем из-под подошв.
– Мама, там кто-то есть, он нам смотрит в окна.
– Спи, сынок. Это кажется. Это дождь.
Бог типовых построек творил белила.
Город стоял, седеющий, что старик.
В комнате жили трое. И их хранила
горькая правда, сдерживающая крик.
(2016)
ОКРАИНЫ РИМА
Наше время настало. За цифры ловить теоремы.
Простодушна секунда, достойна и правильна prima.
Мальчик Рем засыпал на волчице. И виделось Рему,
как грядущие люди возводят окраины Рима.
Наше время – сейчас. Эта радость – наверно, слепая.
И пускай, благодарность не надобно прятать
от «Grazie».
Мальчик Ромул, прижавшийся к брату, смотрел, засыпая,
как пускают летать поезда до окраинных станций.
Здесь бывают как люди-цветы, так и люди-проценты.
Здесь гуляя, таращатся. Или спешат до чекпойнта.
Мы стоим, и над нами латиницы люминисцентны.
И под нами гудящие линии высоковольтны.
Я прошу у тебя, будто Ромул у Рема, прощенья
за грядущую славу империи, мудрость сената.
Наше время закончится. Радость и преданность щенья —
непредельны, как вечно растущего города карта.
Наше время настало. Любить – будто мать или брата.
Отличать – как победу от знамени, рану от грима.
Мы стоим здесь вдвоём, а за нами – окраины Рима.
(2016)
СТРАНА ЧУДЕС
В городе чёрт-те платных стоматологий,
иссиня-круглосуточных магазинов
слово переплетает асфальт и ноги,
письменность мажет в суффиксах, а не в стилях.
В-бороду-одичавшие бандерлоги,
искоса глядя, просят купить посменно:
розы, не подходящие недотроге,
жидкости, недостойные джентльмена.
Кто-то, опять избавившись от тревоги,
ходит по рассыпающейся дороге,
розовой истончающейся дороге.
Высади меня, Господи, на измену.
Сколько мне здесь тереться военнопленно,
звать тебя, будто висельник – адвоката,
голосом из рождественского молебна
сваливаться в фортиссимо и стаккато?
Занавес поднимается. Всюду люди,
лето и спазм окраин – битком трамваи.
Саспенса нет. И катарсиса не будет.
Это – не казнь, а сраный ситком. Бывает.
Гостья садится сбоку. Похожа речью,
цветом волос, но, даже если забуду —
косвенный признак бога в любой из женщин —
мелкий засос, доставшийся от Иуды.
Смысл такой беседы – часы быстрее.
В травле часов нет равных породе хаски.
Снизу стучат соседи по батарее.
Кажется, SOS. У аскера просит аскер.
Два или три стоят перед тем нулём?
Время искать своих на остаток взрослый,
свадеб, кредитов. Дайте ж перенальём.
И перепереналить не забудем после.
Милые други. Время, как место – шлак.
Романтику непросторно, но хуже клерку.
Спасибо Стране Чудес за кеторолак
и барышень
тех, которые любят сверху.
(2016)
КРЫМ
Когда дело будет не в ветреном «свой – не свой»,
не в обдумывании маршрутов и обходных,
и не в верхней, избави господи, боковой,
и не в детях, такое чувство, всегда одних,
и не в жадных аборигенах, и не в хамле,
что торгует дыханьем ночью и тенью – днём,
наливаешь стакан портвейна и s’il vous plaît —
ты приехал на юг. Но дело, увы, не в нём.
Вон, сидят, не стесняясь «Примы» и наготы.
Вон, по-детски расхохотавшись, бегут к воде.
Понимаешь ли, просто Крым – он такой как ты.
Он как зеркало – возвращает тебя тебе.
Ты приехал на юг. Ты съел целый воз в присест.
Ты поспал, опьянел, стал мил и немножко рыж.
Ты хотел посмотреть на звёзды – и звёзды есть.
Ты читал, что из этой пыли ты состоишь.
И стоишь, и стоишь – пылинкой на нём, большом
полуострове, что пылинкой лежит на ней —
той, что прячется, как пылинка, под капюшон
той пылинки, что освещает нам время дней.
Так постигнув незрячесть, бросив очки и трость,
ты вернёшься домой счастливый, полуслепой.
Видишь в памяти полуостров? Он – пыль. Он прост.
Он общается на одном языке с тобой.
(2016)
БЕСПИЛОТНИК
После всех наших скотских опусов, святотатств,
богохульств, экстремизмов, кнопок на школьных стульях,
после всех образцовжестокости просто так —
кто-то любит нас, плечи жилистые ссутулив.
Кто-то всё равно, всё равно, несмотря ни на,
каждый час нам помножил в тысячу б:Отче, дай им.
Только мы ведь не портим форм, не теряем сна.
Даже насморком, чёрт, хроническим не страдаем.
Самолёту красот не видно из-под крыла.
Но с земли самолёт красивее раз так в десять.
В моём доме давно побиты все зеркала.
Мне хотелось твои молитвы уравновесить.
Приравнять их к нулю, поскольку и сам такой.
Ты пойми, пустоте не нужен ни бог,
