Предчувствие - Егор Сергеев
Если захочешь остаться вместе без агрессивного «насовсем» —
В кармане гривны. Их вечно двести. Нам вечно двадцать. И двадцать семь.
Так продолжается до рассвета. И мы влюблённые в пух и прах.
Под нами тянутся километры. Нас килотонны несут в руках.
Несут и высадят утром нежным туда, где солнце течёт, как ром.
Где мы проснёмся на побережье. Где мы проснёмся и оживём.
(2012)
КАК ВАСИЛЬЕВ
Бессчётной ночью по клетке-кухне метраж прощупывать.
Ты ослепила, теперь и выглуши, обессиль меня.
Не то что строчки, я даже буквы не посвящу тебе:
я в этом смысле предусмотрительнее Васильева.
Все, кто просились с тобой уснуть, бесконечно-многие
себе с улыбками по могиле глубокой вырыли.
Я чёрной псиной с бельмом в глазу на твоей дороге
возьму и встану посередине: попробуй, вырули.
Нет, я не псих, не влюблён, не вздёрнут на братской вешалке.
Мне просто надо куда-то деться после двенадцати.
Мне за такие стихи по морде бы дать подсвечником
или на заднем дворе советском на стенку впачкаться.
Да и без этого шестиструнным гитарным лезвием
разрежу мир пополам, и трещиной в сердце узкою
может забуду тебя внезапно и безболезненно,
творя в какой-нибудь милой женщине революцию.
(2013)
ТРОЕТОЧИЕ
В том кино, где орали в рацию: «Бой не равен»,
был герой, что всегда оказывался не ранен.
Нам давно пора убираться с этих окраин.
Капля крови на договор, а взамен – билеты.
Марафон во имя рекорда, но не атлета.
Смотри, кому-то на старте выстрелом пистолета
назначен финиш. Так постигается скорость света.
Только не плакать, только бежать и молчать об этом.
Больше не видеть холодных кадров телеэкрана.
В губах у диктора лопнет шов, раскроется рана.
Заговорит, и вылетят стёкла, и треснет рама.
Храни спокойствие, как сенсэй девятого дана,
когда вокруг тебя гаснет свет и поёт сопрано.
Храни спокойствие. Keep in touch и прочее-прочее.
Не вопрошай эту ночь: «На что ты оставил, Отче?»
На самом финише улыбнёшься, узрев воочию,
как стих, захлёбываясь, сужается в троеточие.
Где в центре – Бог, а мы от него по правую-левую,
покидаем порт четырёх углов тетрадного белого.
(2014)
ВЕРА ВО ЧТО-НИБУДЬ
Окраина города. Пейзаж скомкан и угловат.
Пятилетняя дочь за матерью вторит мат.
Троллейбус идёт по кругу, но, говорят,
за пределами круга – новый огромный круг.
Человек, проходящий мимо – тебе не друг.
Сосед, бывалый полковник, уже старея,
завидев прогноз, командует батарее.
Зима заставляет пятиться, пить, сутулиться.
Так ощущаешь не одиночество, но скорее
уединение, замерзая на тёмной улице
в ожидании колесницы, как Иванов.
Так пустота в тебе трансформируется в любовь.
Когда надежды не существует уже как вида,
когда надежда – в упадке зрения контролёра,
когда надежда – в одной таблетке нимесулида.
Не рассчитав поворотный крен, упавшая Лола
целует тающий лёд, как лён Христова подола:
Не оставляй меня, сбереги меня, сбереги до
весны, рассвета, одна минута, подай мне руку.
Смотри, холодный мой, двадцать лет я бегу по кругу.
Так помоги разорвать караты кольца порочного.
Я – поломавшая обе лапы борзая гончая.
В глаза мне смотрит двумя стволами ружьё охотничье.
Пока летит, догоняя, пуля сквозь атмосферу —
я впереди бесконечно вижу продольный путь.
Нам от любви, завершившей круг, остаётся вера.
Вера в осечку, вера во что-нибудь.
(2014)
УЛИЦА САВУШКИНА
Ночью, в спальном районе Питера,
на улице лётчика-истребителя,
в квадратном окне, во мраке за грязной шторой,
вдали от редактора, спикера, кредитора
творилась литература.
Шептали слова, шептались местные жители,
зигзагом на обороте, строкой в куплете.
Любовь – это в сути тайный, кровосмесительный
заговор, двое против всего на свете.
И в горле горчила смесь кислорода, голоса
да бархатной пыли взгляда, живого, пьяного.
И слов их сплетением грелась теперь планета.
И капля свечи звездой холодного космоса
потухшей – твердела в кончике безымянного,
снижаясь по Кельвину, Цельсию, Фаренгейту.
(2014)
НИЧЬЯ
Погоня окончена.
С компромиссами нынче туго.
Ты подобен бездомной крысе, загнанной в угол.
Впрочем, глупо бояться зверя большого роста.
Его ждёт под розовым мясом чёрная оспа.
Рост не важен.
Не важен вес и пошив костюма.
Просто гибнут сначала все пассажиры трюма.
В остальном – выходит ничья. Бесконечность круга.
Бог прощает, не отличая вас друг от друга.
(2014)
ЭСКИЗЫ
Это не мы, а только эскизы. Не мы, а только
эскизы. Ладонь ребёнка, линия жизни.
Это не я и не ты. Безгрешен
наш путь, бескровен, не предрешён.
Как расстояние меж мольбертом и занесённым
карандашом.
Это не я и не ты. Всего лишь пока внутри
конверта – письмо без слова. Письмо в конверте.
Здесь вокруг так много хорошего, посмотри:
одна любовь, сплошная любовь – и немножко смерти.
Душа – суть камень, что в море просится
под приливом.
Только камень на берегу над сырым песком.
Если камень и темнота – становишься рифом.
Если камень и свет – становишься маяком.
Но пока выбор не сделан, море как хочет вертит.
Вся жизнь, как долгое предисловие, антреприза.
Одна любовь. Сплошная любовь. И немножко смерти.
Ещё не мы, а только эскизы, только эскизы.
(2014)
СИМВОЛ ВЕРЫ
Ты веришь в меня, будто в Сочи, ты видишь воочию
символ удачи.
Пижон безупречен и чёртов, под сердце как в сангрию
ввинченный штопор.
Когда я приду к тебе ночью, приду к тебе ночью один
и заплачу,
прижмись, дай почувствовать чётным, почувствовать
равным количество рёбер.
Количество боли, количество тёмного рома —
количество смерти.
Пиратская бухта на сером Балтийском заливе.
Количество жизни – едва ли заметно, количество
строчек в конверте.
Гитара настроена криво, и гости фальшивят.
Ты думаешь, я как в разведке, как в долгом плену без
конца и предела
молчу – но я просто пытаюсь не сдохнуть в начале.
Я чёрная пешка на клетке (напомни войну, что не
начата белой).
А тех, кто стоит со мной рядом, съедают с костями.
Но ты в меня веришь. И веришь, что видишь воочию
символ удачи.
Я буду писать тебе снова, покуда ты дышишь.
Когда я приду к тебе ночью, приду к тебе ночью один
и заплачу —
найди подходящее слово из тысячи тысяч.
В тебе всё смешалось: и мать, и отец, и единственный
друг-команданте,
и любовь, за которую грех не поднять револьвера.
Мы стоим на вокзале, вокруг Петербург, и глаза вопрошают: «Куда
