Предчувствие - Егор Сергеев
Так наивный ребёнок небу машет рукой,
где над ним беззаветно кружится беспилотник.
(2016)
ПРЕКРАСНЫЕ ПРИНЦЫ
Прекрасные принцы падали с белых коней на дно
грязной ямы серотонинового синдрома (читай: печали).
Каждый раз им казался цокольным левел, но
постоянно случалось так, что снизу стучали.
Оторвать своё веко под от того, что над -
непростая задача, миссия цвета нации.
Человек человеку – герцог Франц Фердинанд,
не спеша подходящий к выстреловой дистанции.
Ах откройте, откройте, откройте глаза газет,
мониторов, сестёр, соседей, солдат и судей.
Алфавиты теряют голос на «я» и «зет»,
оставляя простор для деятельности, по сути.
Но безжалостен Принцип, пагубен шаг назад.
Небесам не услышать жалоб «аванс» и «насморк».
Так прекрасные принцы падали б в их глазах,
звонко падали б в их глазах, разбиваясь насмерть.
(2016)
ВСЁ
Шаг влево, шаг вправо, попытка к бегству.
Куда я пойду отсюда, к каким звёздам?
Меня вынесли на руках из горящего дома ещё
младенцем
солдаты-подростки, призванные под Грозный.
Я смотрел на обёртки жвачек, в глаза маме
да в окошко с видом на зоопарк и тёмные дали.
Мой отец продавал за границу целыми поездами
лес. Заводили дела, потом оправдали.
Куда я пойду отсюда, к каким звёздам?
Я в детстве узнал, что Курск – подводная лодка.
Что боль называют Бесланом или Норд-Остом.
Боль, a не город. Не мюзикл на Дубровке.
Куда я пойду отсюда, где белым хлебом
под маслом и сахаром бабушки внуков – досыта?
Где с крыши панельки глядя на город и небо,
в шестнадцать воображал себя сыном Господа?
Ни шагу влево, ни шагу вправо. Полный покой.
Все равны череде будильников и закатов.
Это я стоял на Болотной. Не помню, с какой
стороны – дубинок или плакатов.
Это я, уличаемый в графомании и распитии
там-то того-то, не видящий разницы между
«здравствуйте» и «салам», —
это я подпевал Рамазановой на Закрытии:
«Мы разбегаемся, мир разбивается пополам».
Это я говорил, что верить в людей не поздно.
Даже если бежишь, под подошвами колесо.
Куда я пойду отсюда, к каким звёздам?
Я смотрю, как ты спишь. Смотрю, как ты спишь —
и всё.
(2017)
УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА
Случайная чья-то утренняя звезда
молчит, ожидая. Кутается в плечо.
Качается в перламутровых проводах,
не ведает края улицы. И ещё
не держит обид на всех ослеплённых ей,
упавших в асфальт свечением витража.
Такой вот и ты – стоишь у её дверей,
приняв вертикаль, ничем уже не дрожа.
На вдохе зажав в некрепкой руке листок
бумаги – шагнёшь, как будто борясь с горой.
Мне только бы посмотреть на неё разок.
Останется от двоих по одной второй.
Сорвись, удивись, обрадуйся – но осиль:
незначимы впредь купюры и паспорта.
Из тысяч других развязок, что ты просил,
назначена эта. В сути она проста:
на выходе из парадной ты рухнешь в пыль,
когда тебя встретит утренняя звезда,
случайная чья-то утренняя звезда.
(2017)
РАДИЙ
Познай, что потом, потом, когда отсвистят
все пули, и все полки отойдут назад —
останутся: твой покой, твой солнечный сад,
мой сдавленно-долгий стон, мой полураспад.
Не бойся меня, открой для миров мой свет.
Я твой талисман. Я бог, которого нет.
Смотри на меня, с зари до зари смотри.
Умри за меня, Мария Кюри, умри.
(2017)
Триптих «Предчувствие»
(2017–2018–2019)
ВЕСНА
Невозможно больше молчать о серых кварталах.
О бледных огнях. Снегах, вполовину талых.
О казённых ли куполах участковых храмов.
Невозможно больше молчать – но она велела.
Твоя родина, чьё светило б её ни грело.
Здесь ни разу не красно, слишком давно не бело.
Здесь шагают по льду майоры, косясь небрежно.
Видишь, бог-искупитель бросил свои фавелы.
Когда бог-искупитель бросил свои фавелы,
им осталась одна весна. Весна неизбежна.
Не реветь, в ледяной тиши собирая сумку.
Лучшим поводом сняться с якоря станут волны.
Можешь верить Пророку, Шиве и Карлу Юнгу.
Всё равно тебе снятся танковые колонны.
Так давно уже снятся танковые колонны.
Где на знамени брешь, под гусеницами пашня,
и весна неизбежна. Думать об этом страшно.
Открываешь глаза – вокруг тебя голь и полость.
Эти сны ни о чём. Дана пустота – отсутствуй.
Но ты голоден вдруг – и голод идёт на голос
той весны, как самого старого из предчувствий.
И на фоне восхода стены тюрьмы-подделки,
тонко стелются вдруг и тянутся, будто латекс.
И майор, что тебя с рождения бил в гляделки —
только зеркало, что подтаивает, кривляясь.
На восходе сгореть ли, прыгнуть из пешек в дамки —
всё быть может этой весной, и ничто не точно.
За тобою, как дети, всюду следуют танки.
В голове твоей эти любящие тебя танки.
Мы хорошие, друг, не бойся нас, друг, не бойся.
2017
РЕНЕССАНС
Дышать на столетний лёд, как на руки брата.
Потеряно много. Не без потерь, увы.
Мы родом из рукотворного круга ада.
Но те, кто его нам сделал, теперь мертвы.
Мы свидимся в час кощунства, во время танца,
не здесь. А пока – мы капли, мы паззлы волн.
Давиться в ночах предчувствием ренессанса,
на всех языках предсказывая его.
Пусть с воем весна врывается в сны Варшавы.
По узеньким коридорам рассвет волной.
У вороноглазой панны язык шершавый.
У русского молодого поэта – злой.
Пока остаётся греться теплом животным.
Весна не придёт без нас: это мы – весна.
И если ты ищешь повода жить, то вот он.
А если ты ищешь смерти, то вот она.
2018
ПРЕДЧУВСТВИЕ
Уже несколько лет я пытаюсь ответить здраво:
зачем левый берег Неве, когда есть правый?
Уже несколько лет без припадков и без скорости —
я ближе теперь к тридцатке, чем к той школьнице.
Только если бы мне вселенская грусть – пощёчина,
Мне вселенская грусть – зазноба, а ночь – подруга.
И евробездетность, и русская безотцовщина —
на мне оборвутся оба порочных круга.
Настоящие стихи спят, говорят? Вот.
Настоящая любовь ждёт, говорят? Брось.
Так Европа пережила закат, но не переживёт
приближающийся восход наших злых звёзд.
И нет бога кроме весны, и нет кроме нас
пророков её, сидящих на подоконниках
в ожидании, когда все кошмарные сны за один раз
сбудутся – и потом не побеспокоят их.
Ведь всему, кроме сострадания, грош цена.
И когда закончатся газ, патроны, биткоины —
