Предчувствие - Егор Сергеев
Символ веры моей, символ веры моей, символ веры.
(2014)
Предчувствие
2015–2017
ПЯТНАДЦАТЫЙ
Пятнадцатый год имеет зелёный цвет.
Кому-то с оттенком хаки, кому-то – нет.
В маленьких спаленках по ночам остаются заперты
дети с гуашью, доказывающие Альберта.
В глазах у детей – Вселенная в нужном срезе.
Там, где дуло – глагол, стволы – у лесных деревьев.
Полторы сотни лет взрывается Бетельгейзе.
Ровно столько же мы киваем им, не поверив.
Самое время благодарить друг друга, ведь ты
и я, как гуашь и бумага, небесполезны.
Наши дети рисуют зелёным такие цветы,
какими потом подавятся ружей чёрные бездны.
Так пятнадцатый год оживляет нас изнутри.
На обугленном пастбище стебельком прорастает vita.
Пустоты больше нет. Вот звезда, вот её орбита
в тридцать три остывающих литеры алфавита.
Вот Москва, Вашингтон, Тбилиси, Кабул, Багдад.
Словно зная врождённую заповедь «будь готов»,
наши дети разучивают названия городов.
(2015)
LEGIO IX
Ночь в Британии безгранична. Короче – дни.
Нам приказано перерезать их как собак.
А написано:заключить договор с людьми.
Просто Рим – это значит мир, генерал. Ведь так?
То ли нимбом, а то ли раной горит рассвет.
Посмотрите на этот лес, генерал. Он ждёт.
Там они на своих знамёнах рисуют смерть,
и она, будто мать, им песню в тиши поёт.
Посмотрите на этот лес, генерал. Сперва
предлагали им сдаться. Всадник ушёл один,
а вернулся с копьём. В копье – его голова
отрицательно перекладывала в латынь.
Только им не понять, что Рим не ведом никем.
Им не виделось, как сириец бежал от пса,
как семнадцатый день подряд горел Карфаген.
Мы обрушим на эти головы небеса.
И сгорит эта чаща, сгинет народ-простак.
Будут стены и мрамор. Выборы и закон.
Просто Рим – это значит мир, генерал. Ведь так?
Шлите в лагерь. И поднимайте весь легион.
(2015)
ТЫСЯЧИ МАЛЕНЬКИХ РЫБ
И не бойся,
под рябью шаткой играй, как в детстве.
Не потонешь, ныряя. Жабр не ранит лезвие.
Плавников не подправит финка рыболовецкая.
А всего лишь придёт октябрь и край, как следствие.
Да кивнёт Посейдон, за краем тебя приветствуя.
Никогда ничего не бойся. Ни шторма грозного,
ни крюка в камышах, ни сетки, ни рта безмозглого.
Океаны вмещай в суженье зрачка бесслёзного,
выплывай на поверхность – там на закате розово,
там вода твоя – манна, падает с неба звёздного.
Там вода твоя – пар да снег, да роса на скомканной
ночью кем-то траве, там стебли деревьев тонкие.
Плавниками греби и рушься на камни ломкие.
Осознай, как земли касаются перепонками.
Не фильтруя, вдыхай, вдыхай, создавая лёгкие.
Создавая себе артерию, вену, правило
до конца отрицать, что время навечно замерло.
Доказательно биться третьей сердечной камерой.
Выбирайся наверх, согрейся под тёплым солнцем.
Покрывайся бронёй ли, перьями, гладью ворса.
Или сдохни у края берега – но не бойся.
(2015)
КРОЛИК
Требовать света. Отчаянно и упорно брать на себя вину.
Верить в людей, встречающих на платформе
в пять пятьдесят одну.
Греть их теплом заветного и родного
дома, что ты поджёг.
Первое слово, правило и основа:
кролик – это прыжок.
Белый, как лист. Исчезнувший в глубине ли,
в омуте ли, вдали.
Беглой Алисой лезешь на край постели,
комнаты и Земли.
Сбитые ноги – в кровь и никак иначе.
Доктор, игла, стежок.
Здесь на пороге кролика нет, а значит:
кролик – это прыжок.
Здесь на вершине выбор осадит плечи.
С кроликом или нет?
Время – алхимик. Видимо, сумасшедший.
Золото в чёрный мет.
Медлить не стоит. Шанс умереть не стоя
в жизни один на всех.
Шагом в пустое, шаркнув босой стопою,
страх превращаешь в смех.
Тонет в полёте мир, который не знал нас.
В омуте тонет, как
точка. Выходит, мы – это вероятность
собственного прыжка.
Веруя в это, мы обретаем нечто.
Право или мечту
требовать света, требовать, бесконечно
падая в темноту.
(2015)
ОРИГАМИ
(монолог в ослепительно ярком)
К чёрту Ричардов-сердцем-львиных, Альбертов-вечных.
К чёрту бронзовых, с белым мрамором под ногами.
К чёрту всех, про кого: «у этого то-то вышло».
На меня гляди, как на главного из увечных.
Чтоб сложиться на ринг журавликом оригами,
с меня хватит и одного апперкота в дышло.
Поместился бы целиком на твоей ладони.
Замахал бы крылами клетчатыми, бумажными.
Только б этого в небесах никто не заметил.
Культом силы ведомый маленького не тронет?
Нагасаки со мною выстоит?
И не спрашивай.
От Нагасаки останется только пепел.
Как отличить трагедию от статистики?
Каждому из мальцов на уроке памятка.
Цифра, иероглиф, ядерная атака.
Тысячи тысяч клетчатых белых листиков
в тысячи тысяч сложенные журавликов -
ей всё равно, где мрамор, а где бумага.
К чёрту Ричардов бронзовых, к чёрту Альбертов.
Мир беспомощно машет крылышком белым.
Мир – это символ. Те, кто им дорожит,
прячутся в доме. Думают, что там заперто.
Мы ничего, ничего им не сможем сделать.
Мир – это страх за тех, кто остался жить.
Мир – это шелест шин. Кодировка «триста»,
с верой просимая, позже – факт биографии.
Мир – это все мужчины без стоп и кистей.
Мир – это синь под бабкиной катарактой.
Мир – это суть не дело, а перекуры.
Мир – это часом раньше, на час вперёд.
Мир – это колыбель, где маленький фюрер.
Мир – это мать, качающая её.
Мир – это миф. Журавль в руках. Оправа
розовых снов исхудавших от лучевой.
Мир – это мы, не способные вдарить с правой.
Мир – это миг среди адовой прорвы войн.
Мир – это ямы, памятники, кресты.
Мир – это я и ты.
(2015)
THERE THERE
Я там, где на одном из миллионов
балконов, ты сидишь, один из тысяч,
и дышишь табаком одной из сотен,
к субботе наконец освободившись.
Я там, где ты со мной играешь в прятки,
не помня имена, но помня лица.
Я чудом оказавшийся в десятке
всех тех, кого, должно быть, единицы.
Я там, где ты отдёргиваешь шторы
и видишь пейзаж вокруг, тот самый.
И море за окном, такое море,
какое мы придумываем сами.
Я там, где джаз. A истина – в шнуровке
на кедах или в литре совиньона.
Был август, и посыпались хрущёвки
на серый цвет, простившийся с зелёным.
Но я остался там. Я – в каждом скромном
влюблённом
