Предчувствие - Егор Сергеев
театр.
И есть другое, что падает пьяное в серых фавел ряды.
И если мы будем хоть сколько-нибудь внимательными —
то да, это две совершенно разных звезды.
Да, это две совершенно разные жизни.
Я прожил их обе, попутно успев написать две книги.
И везде было ощущение той причастности: покажись мне,
чудовище с сердцем прозрачной филологини.
Все рады надраться, а кто-то хочет уехать в ссылку
(в Чехию, в Польшу, как правило, в западную
Германию).
Я пытался понравиться полуобморочным эльфийкам,
и конечно – рабочим дантовским заокраинам.
Но самое главное (без всего остального даже
вроде можно прожить, как без мяса или свидания) —
я мечтал быть в фаворе у менеджеров по продажам,
ведь никто, кроме них, не нуждается в сострадании.
Чтобы как Маяка, качая бёдерной цедрой,
несли проститутки богу оправдывающим алиби —
так меня понесли б операторы из колл-центров,
всеми суками города посылаемые куда-либо.
Чтоб у бога, рассерженной книжкой пошелестев над ухом,
услышать в ответ: «пацаны, прекращайте это нытьё,
я же вам говорил,что блаженны нищие духом,
и вы, когда будут гнать за имя моё».
И пусть книжку не пустят в рай, но пустят в продажи:
в смартфон, в понедельник, в душный путь на работу.
За каждым стихом повторяя самое страшное:
ещё один день, подумаешь, ну, всего-то.
(2020)
ПТИЧЬИ СЛЕДЫ
Птичьи следы на снегу или на песке
не умеют не радовать, даже если никем
не получится утереться шелестом под ребро.
Потому что не сердце – пушечное ядро.
Не проснувшись, одеться в простуженное метро.
Ускоряясь, вертеться в буддовом колесе,
оставляя следы на снегу или на песке,
на мели или на пожаре, когда ни черта не жаль.
Если ты идёшь через ад – пожалуйста, продолжай.
(2021)
ВЕРЛИБР № 2
Любовь – это множитель.
Каждый раз выходя из дома,
я лавирую утренней свежей сороконожкой,
уворачиваюсь от стоп буддистских монахов.
Каждый стих в моём телефоне – сорокоуст,
если он о тебе, если нет – уходит в рекурсию,
белым шумом в большое, весеннее, петербургское
небо, впитывающее, как губка, таких, как я или женщина вот – сорок пять, а будто семнадцать,
или женщина вот – семнадцать, как сорок пять.
А любовь – это множитель.
Если в тонкости не вдаваться —
я себя хочу поделить, а тебя – отнять.
Каждый раз выходя из дома, я наблюдаю
то, как в панике разбегается пустота
толпой буддистских монахов из-под моих
рифмованных и пульсирующих шагов.
(2021)
ПРЕПОДОБНАЯ
Преподобная, посмотри на мои затасканные глаза.
Каждый раз приползал к тебе, как обветренный
петроградский пёс.
Так удобнее было самого важного не сказать,
отвечая тебе на самый простой вопрос.
Преподобная, я искал тебя здесь по всем золотым
дворам.
Находил тебя юную, сонную, всякую – обретал.
Если кто-то поставит крест на тебе – ты храм.
Если кто-то с тобой поплатится – ты металл.
Сколько лет, Преподобная, я им ною про это здесь.
Во всеобщем сопрано-меццо, как хрипотца.
Это лето бездомное разобьёт миллион сердец —
оно хочет меня стереть с твоего лица.
Мы пойдём петроградскими тропами, слыша звон.
То – медали, соседи, а может колокола.
Преподобная, радость кроется здесь во всём.
Даже в том, от чего ты нас не уберегла.
(2021)
Маргарите Брант
ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ
Двадцать первый диктует моду под стать урону.
Выбирай, что надеть – намордник или корону.
Мы обучены, провожающий пусть не крестит, —
так нас будущая весна собирает вместе.
Нам не страшно здесь так давно, что запомнить нечем.
А пиздец нам привычен так, что почти полезен.
Страх не трогает нас, не трогает наших женщин,
ни сердец, ни вагин, ни их колыбельных песен.
Строить стены своей тоски и стоять за ними —
это способ остаться, знают в любой квартире.
Город теплится, свежий стих обретает имя.
Перекрёсток мерцает, манит на все четыре.
Это вечное шоу – наледь нам под подковы,
и нестись в пустоте, по-салочьи, по-ребячьи.
Двадцать первый пришёл за нами, и мы готовы
заплатить за них всех опять, и не надо сдачи.
(2021)
891 НОЯБРЯ
1.
Выпиши мне лицензию один день прожить
безболезненно,
бесцельно и бесполезно.
Без месседжа, бизнеса, секса и самоценза.
Вокруг детский сад. Мы – тревожные злые дети.
Возьми мои деньги, пожалуйста, можно быть не
в моменте.
Возьми мои нервы, я рад всему, что бы мне
препятствовало.
Восемьсот девяносто первое ноября две тыщи
семнадцатого.
Неестественное отверстие в белой коже родной руки.
Пропасть и бездна, что в неё ни закинь,
будет бездной и пропастью, так сказал мой друг
дзен-буддист,
попивая чай, сидя в позе лотоса.
Я прощаю, и ты прощай, если хватит глобуса.
Я вещаю, и ты вещай, если хватит голоса.
Я ветшаю и стыну, чай на дворе не Франция.
Мои вымученные рифмы читают школьницы.
Ну и классно.
2.
Восемьсот девяносто первое ноября две тыщи
семнадцатого.
Стоя в очереди за ордером на ебланство,
Твиттер ноет о том, как осенью его кроет.
Инстаграм ностальгирует. Восемьсот девяносто второе.
Время вмешивает в усталость густое топливо.
Разъёбывать и гореть – дурная привычка.
Восемьсот девяносто третье. Утрите сопли
кто-нибудь с моего мужественного личика.
Разъёбывать и гореть, гореть и разъёбывать.
Мысль по древу, изысканные по воде вилы.
Что ты мне сделаешь, время, я в другом городе,
крадусь через гетто от Wildberries до Вкусвилла,
и ежели кто параллельно висит на проводе —
то хрен его терапия остановила.
3.
И хрен меня сломишь, жизнь хороша, я сделан из мяса.
Самое страшное – брось, я уже запеваю фальцетом
в хоре.
Мужчины сплошь всё едят с ножа и качают массу.
У женщин повадки Оскара Де Ла Хойи.
Но Хьюстон, проблема, мне кажется, мы не туда
воюем.
Даже в римские арки привыкшие проходить боком.
Ноябрь, который не перекрыть никаким июлем,
никаким алкоголем, никаким трахом, никаким богом.
Сколько процентов в Ютубе от зомбоящика?
Мир или Матрица? Андеграунд или мейнстрим?
Закольцованный сэмпл, кто-нибудь, вырубите
шарманщика.
Нажмите на паузу и давайте поговорим.
4.
О том, как растут одуванчики на лугах.
Как девочек носят мальчики на руках.
Как певчие станут кашляющими ржаво.
Как нет ничего, что нас бы не отражало.
О том, как весь мир был тайна, а стал витрина.
Как травма фундаментальнее, чем нейтрино.
Как плачет, старея, путаная дорога.
Как тратится время, будто бы его много.
