Новая венгерская драматургия - Коллектив авторов

ИВАН. Был.

МИХАЙ. Да? А не ты вчера перед Яни Сасом, Миши Пушкашем, дебилом Фери Шантой, приходским священником и его любовницей проорал, что засунешь мне в глотку цепную пилу и заведешь ее моим языком?

ИВАН. Ну… Было дело… Но это я не всерьез.

МИХАЙ. То есть это не ты потом принес желтую цепную пилу и начал раскрывать мне рот, продолжая орать?

ИВАН. Вообще-то нет.

МИХАЙ. Ты еще имеешь наглость это отрицать?

ИВАН. Так ведь пила-то была не желтая, а красная. Это она от старости так потерлась.

МИХАЙ. От старости, значит…

ИВАН. Ага. Давно пользуюсь.

МИХАЙ. Да подавись ты своей пилой! Все, я пошел! (Собирается уйти.)

ИВАН. И палинки больше не хочешь?

Пауза.

Михай возвращается.

МИХАЙ. Ладно, еще чуть-чуть посижу.

Допивает стопку.

Пауза.

ИВАН. И коли уж мы затронули эту проблематику, расскажи все же, почему ты решил не приносить отцу лекарств?

Пауза.

Иван смотрит Михаю в глаза, тот отводит взгляд и вздыхает. Собирается что-то сказать, но в дверях появляется Иллеш. Он слегка сутулится и постоянно улыбается.

ИЛЛЕШ. Добрый день, друзья!

ИВАН. А, ну проходи, соседушка. Руку-то не отбил, пока стучал?

ИЛЛЕШ. (весело) Отличная сегодня погодка!

Иван продолжает смотреть на Михая.

Пауза.

ИЛЛЕШ. И ветерок такой приятный!

Иван принюхивается.

ИЛЛЕШ. На небе ни облачка!

ИВАН. (раздраженно) Что, правда ни облачка? А ты уверен? Проверь-ка еще раз, может, хоть пол-облачка-то на том конце поселка и завалялось?

ИЛЛЕШ. Понимаю твои намеки. Не волнуйся, я скоро уйду. Пришел вам кое-что рассказать. Доктор, вы же не спешите?

МИХАЙ. Вообще-то спешу. Меня ждет больной. Всего доброго, Иллеш. Пока, Иван.

ИЛЛЕШ. Что ж, как говаривала моя бабушка, когда шла в сортир на задний двор, «надо так надо».

Иван кивает Михаю, тот отворачивается, но никто этого не замечает. Михай выходит.

ИЛЛЕШ. Слушай, Иван, чем ты всегда так недоволен?

ИВАН. Я-то? Да что ты, разве ж я недоволен? Отец вот только валяется да отдает приказы, я к нему прикован, мне одиноко, у меня нет работы, денег, личной жизни. А так вообще настроение у меня супер! Прямо до потолка от радости прыгал как раз перед тем, как ты заглянул.

ИЛЛЕШ. Ты, сосед, не только в последние два года такой. Никогда не видел тебя в хорошем настроении. Хоть бы порадовался, что Илонка помогает со стариком.

ИВАН. Илонка здесь всего месяц. А перед этим сколько я его мыл, лечил, заливал в него компот твоей жены, укрывал, чтобы нигде не поддувало, прямо как укрыли бы центнеров десять свежевскопанной земли!

ИЛЛЕШ. Но теперь-то тебе попроще, разве не так?

Иван не отвечает и наливает еще палинки.

ИЛЛЕШ. А ведь красивая девушка эта Илонка… Не будь она твоей сводной сестрой, я бы сказал…

ИВАН. (Перебивает его.) А вот не надо ничего говорить!

ИЛЛЕШ. Почему это не надо?

ИВАН. Да боюсь, знаешь ли, что твоя голова будет травмирована при помощи этого стула. Есть такая опасность.

ИЛЛЕШ. Ты ведь даже не знаешь, что я хотел сказать.

ИВАН. А ты вообще сказал за свою жизнь что-нибудь путное?

Иллеш задумывается.

ИВАН. И не делаешь ничего, только ухмыляешься да болтаешь.

ИЛЛЕШ. Я-то?

ИВАН. Ты-ты. Лыбишься, рот до ушей.

ИЛЛЕШ. У меня-то?

ИВАН. А у кого же еще?

ИЛЛЕШ. (ухмыляясь) Не-е, ну это неправда.

ИВАН. Нет, значит?

ИЛЛЕШ. Нет.

ИВАН. А когда хоронили мою бедную маму, что ты сказал? А?

ИЛЛЕШ. «Царствие ей небесное!», а что еще я мог сказать?

ИВАН. А когда мы везли ее на кладбище, не ты ли размахивал руками как полоумный и орал: «Смотрите, гроб шевелится!»?

ИЛЛЕШ. Ну а если он шевелился?

ИВАН. Это повозка тряслась. У нее колесо сломалось.

ИЛЛЕШ. Так я же не знал, что он от этого шевелится…

ИВАН. Из-за тебя пришлось переставлять крышку гроба посреди улицы.

ИЛЛЕШ. Я ведь уже тысячу раз перед тобой извинялся…

ИВАН. И мою маму вывалил на дорогу пьяный гробовщик, который переставлял крышку.

Иллеш понуро опускает голову.

ИВАН. Ты что там, ржешь, что ли?

ИЛЛЕШ. Нет.

ИВАН. Забавно вышло, а?

ИЛЛЕШ. Уймись уже, Иван.

ИВАН. Это я-то уймись?

ИЛЛЕШ. Как говаривала моя бабушка, возвращаясь из сортира, «что было, то прошло».

ИВАН. Не понимаю, почему, мать твою за ногу, у тебя всегда такое хорошее настроение. Если бы ты хоть пил как человек… Но ты ведь единственный в поселке не пьешь.

Иван пьет.

Пауза.

ИЛЛЕШ. А когда Илонка придет?

ИВАН. Она еще на работе.

ИЛЛЕШ. Много работает…

ИВАН. У нее хоть работа есть. Чего тебе от нее надо?

ИЛЛЕШ. Я вам только новость хотел сообщить: телевидение приехало.

ИВАН. Какое еще телевидение?

ИЛЛЕШ. Из Венгрии.

ИВАН. С чего это они сюда притащились? Опять мне секейские рейтузы натягивать?

ИЛЛЕШ. Даже и не знаю, Иван, нужно ли тебе опять натягивать секейские рейтузы.

ИВАН. Надо Илонке отдать, чтобы зашила. Пусть ваше бройлерное телевидение ими подавится, пусть они застрянут в его цифровых кишках!

ИЛЛЕШ. Тебя хоть петь не заставили.

ИВАН. Зато рассказали на всякий случай, вдруг я не знаю, как у нас тут в Трансильвании красиво и как мы замечательно соблюдаем традиции.

ИЛЛЕШ. Так ведь мы и соблюдаем. Разве нет?

ИВАН. Конечно, соблюдаем. Я вот каждое утро, как проснусь, сразу пособлюдаю немножечко традиций, потом салютую старику и снова бегу соблюдать, пока Илонка не придет домой. А тут и доктор зайдет, я ему тоже наливаю стопочку-другую-десяток традиций. Так что он у нас тоже хорошо их соблюдает, прямо как следует за воротник закладывает.

ИЛЛЕШ. Ну вот, опять сплошное недовольство!

ИВАН. Да все наши традиции – это напиться в говно, подраться и пойти в лес воровать древесину. Вот наши поганые традиции.

ИЛЛЕШ. Поэтому телевидение и приезжает.

ИВАН. Из-за краж?

ИЛЛЕШ. Нет. Мы ведь в лесу не только воруем. Некоторые там еще и вешаются.

ИВАН. А, ну со мной такого пока не случалось. Я только за древесиной ходил.

ИЛЛЕШ. Говорят, у нас в селе высокий уровень самоубийств. И телевидение интересуется, почему так происходит.

ИВАН. Ну, этот уровень пока что не отвечает потребностям нашего дома. (Смотрит в сторону комнаты отца.)

ИЛЛЕШ. А когда ты в последний раз был на похоронах, где человек умер естественной смертью? Например,