Новая венгерская драматургия - Коллектив авторов
Сближает пьесу Секея с чеховскими произведениям и сочетание иронии по отношению к быту с трагедией одиночества, отделенности от жизни и, наконец, бедности. Быт и рутина тоже представлены в пьесе не самым привычным образом. В «Цветке шахт» они не признак ограниченности или духовной слабости. К беспросветной жизни героев принуждают отнюдь не слабоволие и скука. По ходу пьесы можно проследить, как каждый герой совершает, возможно, лучшее, на что способен, – но ситуация при этом не меняется. Герои «Цветка шахт», хотя и склонны к некоей стагнации, остаются в поселке не потому, что не способны на духовное перерождение, а потому, что жертвуют своими интересами ради кого-то другого. На первый взгляд их жизнь – это, как выражается главная героиня, болото, в которое забросили улей с пчелами, и он там тонет, однако в рамках рутинных описаний незаметно раскрываются их одиночество, их трогательная, в чем-то детская неумелость в обращении с языком и при этом постоянные навязчивые попытки пошутить, их беспомощность и благородство.
Комичность трагических по сути ситуаций, изрядная доля гротеска и любовь к своим нелепым героям сближают мир, созданный Секеем, и с лучшими образцами венгерской драматургии – пьесами Иштвана Эркеня.
Пьеса также помогает лучше понять некоторые тонкости венгерской культуры, дает возможность увидеть последствия Первой мировой войны и Трианонского договора глазами людей, которых произошедшие изменения коснулись напрямую, для которых эти ставшие историей события все еще актуальны.
Действующие лица
ОТЕЦ, лежит в соседней комнате, болен, мы его не увидим
ИВАН, его сын
МИХАЙ, врач
ИЛОНКА, сводная сестра Ивана
ИЛЛЕШ, сосед Ивана
ИРМА, жена Иллеша
Кухня-гостиная деревенского дома. Справа входная дверь, на заднем плане диван, кухонный шкаф, печь и дверь в комнату, где лежит отец. На первом плане стол, два стула. На столе две стопки и перочинный ножик. Иван стоит у двери и что-то бурчит себе под нос. Достает бутылку палинки из-за дивана и подходит к столу. Перочинным ножиком вытаскивает из бутылки пробку, ножик кладет в карман. Михай заходит в комнату, у него в руке сумка, штаны мокрые. Ставит сумку на пол.
ИВАН. (Разливает палинку.) Угощайся, дорогой доктор!
МИХАЙ. А, так теперь я уже «дорогой доктор»?
ИВАН. И всегда был.
МИХАЙ. Всегда, значит, был?
ИВАН. Ага.
МИХАЙ. И вчера тоже?
ИВАН. И вчера.
МИХАЙ. Правда?
ИВАН. А как же! Пить-то будешь?
Михай берет стопку, пьют.
Пауза.
ИВАН. Как там старый хрен?
МИХАЙ. Что ты сказал?
ИВАН. Ну, ты ведь в соседней комнате отца осматривал? Так я тебя спросил, как он.
Пауза.
МИХАЙ. Штаны мне заблевал.
ИВАН. Точно, вижу. Хорошие штаны.
МИХАЙ. Дома постираем.
Пауза.
Иван подливает Михаю палинки.
ИВАН. Сколько еще?
МИХАЙ. Отцу твоему?
ИВАН. Да нет, я все за штанишки волнуюсь… Но расскажи пожалуй и про хрыча. Сколько он еще протянет?
МИХАЙ. Немного.
ИВАН. Это сколько?
МИХАЙ. Ну… сколько суждено.
ИВАН. Не увиливай.
МИХАЙ. Какой смысл в этих оценках?
ИВАН. И все-таки ответь, пожалуйста, на вопрос, а то как бы эта бутылка не разбилась случайно о твою голову.
МИХАЙ. (Вздыхает.) Месяца три.
ИВАН. Три?
МИХАЙ. Или четыре.
ИВАН. Четыре месяца?! А полтора года назад говорил два!
МИХАЙ. Сказал же, не хочу давать прогнозов.
ИВАН. Да уж, могу тебя понять. С такими дерьмовыми прогнозами надо метеорологом становиться, а не врачом.
МИХАЙ. Раньше у меня лучше получалось. Плохой из меня врач. (Выпивает палинку.) Я уже вообще не знаю, кто я на самом деле. Всегда думал, что быть хорошим врачом и хорошим человеком – одно и то же. Ан нет! Веришь, Иван?
ИВАН. Уж как скажешь. Я ни того, ни другого не пробовал.
МИХАЙ. Это место меняет людей. Драки, алкогольная кома, самоубийства. Вечно куда-то вызывают, всегда надо спешить… А не придешь к больному – так его родственнички сами приходят к тебе с ножами.
ИВАН. На то он и нож, чтобы им пользоваться.
МИХАЙ. Я ведь раньше спиртного и в рот не брал, а теперь каждый день пара стопок…
ИВАН. Или бутылок…
МИХАЙ. Эй, хватит из меня алкоголика делать!
ИВАН. Да что там из тебя делать! Сам уже все из себя сделал.
МИХАЙ. Устал я, Иван. Устал от этих дегенератов, от этой паршивой гнилой деревеньки…
ИВАН. Поселка.
МИХАЙ. Чего?
ИВАН. От этого паршивого гнилого поселка.
МИХАЙ. Точно.
Пауза.
ИВАН. Так, говоришь, он еще долго протянет?
МИХАЙ. Да, из него бы гвозди делать!
ИВАН. В жопу бы ему напихать этих гвоздей.
Раздраженно наливает.
Пауза.
МИХАЙ. Ты, Иван, тоже сильно изменился.
ИВАН. Я-то?
МИХАЙ. Ты, ты.
ИВАН. Ни хера не изменился.
МИХАЙ. Раньше ты не попросил бы меня убить твоего отца.
ИВАН. У тебя что кукушка съехала? Когда я о таком просил?!
МИХАЙ. Тебе еще повезло, что я человек благородный. А то бы всем вчера рассказал о твоей просьбе, ты заслужил.
ИВАН. Да не просил я такого!
МИХАЙ. Хватит уже прикидываться. Вчера сказал, чтобы я больше не приносил ему лекарств.
Пауза.
ИВАН. Так чего зря лекарства переводить… Сам же в последнем прогнозе предсказал, что ему осталось три месяца. Это не убийство.
МИХАЙ. Для врача – убийство.
ИВАН. Но ты-то ответил, что будешь продолжать его лечить.
МИХАЙ. Да. А сегодня все равно не принес ему лекарств.
Пауза.
ИВАН. (Молча смотрит на Михая, потом хлопает его по плечу.) Теперь видишь, какой ты отличный доктор? Дорогой ты мой докторуля!
МИХАЙ. (Стряхивает руку Ивана.) Но вчера-то не был
