Солдаты Саламина - Хавьер Серкас
По завершении африканской кампании колонна Леклерка, включенная в структуру армии союзников, механизировалась, стала Второй Бронетанковой дивизией, была направлена в Англию обучаться управлению американскими танками, и 1 августа 1944 года, почти два месяца спустя после дня Д, Миральес высадился в Нормандии на пляже Юта в составе британского XV корпуса. Колонну Леклерка немедленно бросили на фронт, и в течение двадцати трех дней Миральес непрерывно участвовал в боях, особенно в департаменте Сарта, и запирал немцев в «Фалезском мешке». Часть Леклерка была на особом счету: во-первых, единственное французское подразделение, сражавшееся на территории Франции (хоть и составленное из африканцев и испанцев — ветеранов Гражданской войны: у них даже танки назывались «Гвадалахара», «Сарагоса», «Бельчите»); во-вторых, в нее входили только добровольцы, и это значило, что никакой ротации сил, как в обычном подразделении, не существовало: если солдат погибал, место оставалось свободным, пока его не занимал следующий доброволец. Нормальное командование не станет держать бойца на передовой дольше четырех-пяти месяцев, потому что такое напряжение невозможно вынести, но к тому времени, когда Миральес и его однополчане времен Гражданской войны высадились в Нормандии, они уже семь лет непрерывно участвовали в боевых действиях.
Но и тогда война для них не закончилась. Колонна Леклерка стала первым формированием союзников, вошедшим в Париж; Миральес вступил в город со стороны Жантийи менее часа спустя после того, как здесь же прошагала относившаяся к их соединению знаменитая бронетанковая рота капитана Раймона Дронна. Не прошло и двух недель, как люди Леклерка, относившиеся теперь к Третьей армии де Латра де Тассиньи, снова оказались на фронте. И несколько недель кряду у них не было ни минуты покоя: штурмовали линию Зигфрида [30], проникли в Германию, добрались до Австрии. Там ветреным зимним утром, которое Миральесу не суждено было забыть, он (или кто-то рядом с ним) наступил на мину.
— Превратился, считай, в кашу, — сказал Боланьо, залпом допив остывший чай. — Война в Европе шла к концу. За восемь лет вокруг Миральеса погибла куча народу, друзья, однополчане, испанцы, африканцы, французы, откуда угодно люди. И вот настал его черед… — Боланьо хлопнул по подлокотнику. — Настал его черед, а он, засранец, не умер! Его отскребли от земли, отвезли в тыл и там собрали как бог на душу положил. И Миральес, что поразительно, выжил. Не прошло и года, как он уже французский гражданин с пожизненной пенсией.
После войны, оправившись от ранений, Миральес уехал жить в Дижон или куда-то под Дижон, Боланьо не помнил. Он не раз спрашивал Миральеса, почему тот выбрал Дижон (или окрестности Дижона), и Миральес иногда отвечал, что ему просто было все равно, куда поехать, а иногда — что поселился там по-тому, что во время войны пообещал сам себе, если выживет, каждый день пить хорошее вино, «и как видишь, я держу слово», — добавлял он, похлопывая себя по жизнерадостному голому пузу, как у Будды. Общаясь с Миральесом, Боланьо думал, что ни одна из этих причин не является истинной, а теперь — что истинны, должно быть, обе. Так или иначе, в Дижоне (или окрестностях Дижона) Миральес женился, и в Дижоне (или окрестностях Дижона) у него родилась дочь. Ее звали Мария. С ней Боланьо тоже познакомился: поначалу она приезжала вместе с отцом — воспитанная, серьезная, сильная девушка, «стопроцентная француженка», хотя с Миральесом всегда говорила на испанском, рассыпая по фразам грассирующее «р». По воспоминаниям Боланьо, Миральес, который овдовел, когда Мария была совсем маленькой, души в дочери не чаял: Мария заправляла хозяйством, Мария отдавала приказы, которые Миральес выполнял с трогательной готовностью ветерана, привыкшего выполнять приказы, и Мария же, когда дружеская беседа в баре кемпинга затягивалась, и вино ударяло Миральесу в голову, и слова его становились неразборчивы, брала отца под локоть и уводила в дом на колесах; он неверным шагом покорно шел за ней, обводил кемпинг мутным взглядом и виновато улыбался, явно гордясь своей кровиночкой. Но через два года (два из четырех, что Боланьо проработал в кемпинге) Мария перестала приезжать; теперь Миральес отдыхал в «Морской звезде» один. Именно тогда они с Боланьо по-настоящему подружились, и тогда же Миральес начал спать с Лус. Лус была проституткой и время от времени снимала клиентов в кемпинге. Боланьо хорошо ее помнил: смуглая, в теле, довольно молодая и красивая, от природы щедрая и непоколебимо рассудительная. Боланьо подозревал, что она не все время подвизается проституткой, а только от случая к случаю.
— Миральес втрескался в нее по уши, — сказал он. — Когда ее не было рядом, как в воду опущенный ходил и надирался до беспамятства.
Однажды ночью, в свое последнее лето в «Морской звезде», Боланьо перед самым рассветом совершал обход и вдруг услышал нежную музыку, лившуюся откуда-то с края территории, где забор отделял кемпинг от соснового леса. Скорее из любопытства, чем из желания восстановить дисциплину — музыка играла так тихо, что не могла никого разбудить, — он тихонько подошел поближе и увидел, что под навесом одного автодома в обнимку танцует пара. В автодоме он узнал автодом Миральеса, в паре — Миральеса и Лус, а в музыке — очень печальный и старинный (по крайней мере, так ему тогда показалось) пасодобль, который Миральес часто напевал себе под нос. Боланьо быстренько спрятался за другим фургоном и несколько минут наблюдал за ними. Они танцевали, выпрямив спины, очень серьезно, молча, босиком на траве, залитые нездешним светом луны и старой газовой лампы, и Боланьо бросилось в глаза несоответствие между торжественностью их движений и их нарядами: Миральес в своих неизменных плавках, постаревший и пузатый, тем не менее уверенно и осанисто, как лучший партнер на районной танцплощадке,
