Солдаты Саламина - Хавьер Серкас
— Ну и зря, — сказал Боланьо. — Человек действия — это неудавшийся писатель. Если бы Дон Кихот написал хоть один рыцарский роман, он никогда не стал бы Дон Кихотом, а я, если бы не научился писать, бегал бы сейчас по сельве вместе с ФАРК и палил из автомата [29]. И вообще, настоящий писатель никогда не перестает быть писателем. Даже если не пишет.
— Почему ты считаешь, что я настоящий писатель?
— Ты написал две настоящие книги.
— Юношеские бредни.
— А газета не считается?
— Считается. Но там я пишу не ради удовольствия. Я зарабатываю на жизнь. И журналист — не то же самое, что писатель.
— Тут ты прав, — согласился он. — Хороший журналист — всегда хороший писатель, но хороший писатель почти никогда не бывает хорошим журналистом.
Я посмеялся. И сказал:
— Блестяще, но неверно.
Пока мы ели, Боланьо подробно рассказывал про свое житье в Жироне, в частности, как он провел бесконечно долгую февральскую ночь в больнице имени Жузепа Труэты. Утром у него диагностировали панкреатит. Когда в палату зашел наконец врач и Боланьо, заранее зная ответ, спросил, умрет ли он, врач похлопал его по руке и ответил — нет, таким тоном, каким всегда врут. Прежде чем уснуть той ночью, Боланьо погрузился в беспросветную печаль, но не от осознания своей скорой смерти, нет, он грустил по всем книгам, которые собирался написать и не успел, по всем умершим друзьям, по всем молодым латиноамериканцам своего поколения — солдатам, погибшим на заведомо проигранных войнах, — которых он всегда мечтал воскресить в своих романах, а теперь им суждено было остаться мертвыми на веки вечные, как и ему самому, словно их никогда и не существовало, а потом он уснул, и всю ночь ему снилось, что он борется на ринге с сумоистом, улыбчивым гигантом-азиатом, против которого ничего не мог сделать и все же продолжал схватку до самого утра, пока не проснулся и не понял, сам по себе, без подсказок, испытав при этом нечеловеческую, ранее неведомую ему радость, что не умрет.
— Но иногда мне кажется, что я еще не проснулся, — сказал Боланьо и промокнул губы салфеткой, — иногда я думаю, что так и лежу на койке в Труэте и дерусь с сумоистом, а все, что произошло за эти годы (мой сын, моя жена, книги, которые я написал, и страницы, которые я посвятил умершим друзьям), на самом деле мне снится, но когда-нибудь я проснусь и ока-жусь на ринге, и меня убьет очень толстый азиат, улыбающийся, словно сама смерть.
После обеда Боланьо предложил пройтись. Я согласился: мы пересекли старый город, прогулялись по Рамбле, по площади Каталонии и по той, где рынок. На закате выпили кофе в баре отеля «Карл Великий», у вокзала, пока у Боланьо оставалось время до поезда. Именно там, за чаем и джин-тоником, он рассказал мне историю Миральеса. Я не помню, почему он переключился на эту тему, с чего решил о ней упомянуть, зато помню, что говорил он с неизменным энтузиазмом, с какой-то радостной серьезностью и вкладывал в рассказ всю свою военную и историческую эрудицию, огромную, но не всегда точную: позже я сверился с некоторыми книгами об операциях Гражданской и Второй мировой войны и понял, что кое-какие даты, имена и обстоятельства были плодом его воображения или памяти. Однако сам рассказ не только звучал правдоподобно, но и оказался в большинстве деталей верен фактам.
Подкорректировав немногие даты и данные, которые Боланьо исказил, эту историю можно передать так:
Боланьо познакомился с Миральесом в кемпинге «Морская звезда» в Кастельдефельсе. Каждое лето в «Морскую звезду» съезжалось в домах на колесах временное население, состоявшее в основном из европейского пролетариата: французы, англичане, немцы, голландцы, попадались и испанцы. По воспоминаниям Боланьо, все эти люди были очень счастливы, по крайней мере пока жили в кемпинге, и сам он, помнилось ему, был тогда счастлив. Он проработал там четыре лета подряд, с 1978 по 1981 год, а иногда и зимой по выходным подрабатывал. И мусорщиком был, и ночным сторожем, да кем только не был.
— Это были мои университеты, — заверял меня Боланьо. — Я познал там всю пестроту человечества. За всю жизнь столько не выучил, сколько там зараз.
Миральес всегда приезжал в начале августа. Боланьо помнил, как он сидел за рулем своего автодома, как громогласно здоровался, как улыбался от уха до уха, как нахлобучивал кепку, как колыхалось его неохватное, как у Будды, пузо, как он расписывался у стойки и немедленно занимал положенное ему место. Начиная с этого момента Миральес целый месяц не надевал ничего, кроме плавок и резиновых шлепанцев, и в таком виде привлекал всеобщее внимание, потому что его тело представляло собой настоящую энциклопедию шрамов: собственно, вся левая половина, от щиколотки до глаза, которым он тогда еще видел, была сплошным шрамом. Он был каталонец, родом из Барселоны или откуда-то из окрестностей, может, из Сабаделя или Таррасы — во всяком случае, Боланьо слышал, как он говорит по-каталонски, — но вот уже много лет жил во Франции и, по словам Боланьо, превратился в настоящего француза: владел особой, отточенной иронией, умел вкусно есть и пить и очень высоко ценил хорошее вино. Вечерами он сидел в баре с многолетними друзьями по кемпингу, и Боланьо, который в своем амплуа ночного сторожка присоединялся к посиделкам, иногда продолжавшимся чуть ли не до рассвета, часто видел, как он напивается — но при этом никогда не становится агрессивным или сентиментальным и не ищет на свою голову приключений. Под конец вечера он просто нуждался в ком-то, кто проводил бы его до дома, потому что сам дойти был не в состоянии. Боланьо не раз его провожал и не раз сидел с ним вдвоем в баре допоздна, потому что Миральес был выносливее своих собутыльников, и как раз в такие бесконечные одинокие ночи (Боланьо никогда не слышал, чтобы он говорил об этом с другими людьми) Миральес рассказывал про войну, без хвастовства, без гордости, с неподражаемой иронией, которой научился за долгие годы во Франции, как будто все это приключилось не с ним, а с кем-то другим, кем-то, кого он едва знал, но вообще-то уважал. Поэтому Боланьо запомнил его рассказы очень хорошо.
Осенью 1936 года, через несколько месяцев после начала войны, восемнадцатилетнего Миральеса забрали в солдаты, а в начале 1937-го, после срочной военной подготовки, определили в батальон Первой смешанной бригады Республиканской
