Солдаты Саламина - Хавьер Серкас

вел Лус, которая была одета в белую, не слишком скрывающую голое тело блузу до колен и оттого, казалось, плыла, словно призрак, в ночной прохладе. Боланьо сказал, что в ту минуту, пока он подглядывал из-за фургона, как танцует старый ветеран всех войн, исполосованный шрамами и влюбленный, как мальчишка, в случайную шлюху, не умевшую танцевать пасодобль, его охватило странное волнение, и словно в такт этому волнению он вдруг, когда пара закружилась, увидел в глазах Миральеса блеск, как будто тот вдруг заплакал, или тщетно пытался сдержать слезы, или плакал уже давно, и понял, что его присутствие постыдно, что он крадет у кого-то этот миг и нужно уходить, а еще смутно догадался, что его время в кемпинге подошло к концу, потому что он выучился там всему, чему можно было выучиться. Он закурил, в последний раз взглянул, как Миральес и Лус танцуют под навесом, развернулся и продолжил обход.

— В конце лета я, как обычно, попрощался с Миральесом до следующего года, — сказал Боланьо после долгой паузы, словно разговаривал с самим собой, а точнее, с кем-то, кто его слушал, — но не со мной. За окнами «Карла Великого» стемнело; передо мной с отсутствующим, затуманенным взглядом сидел Боланьо; на столе стояла батарея пустых стаканов и чашек; пепельница ломилась от окурков. Мы попросили счет. — Но я знал, что не вернусь в кемпинг. И не вернулся. И Миральеса больше не видел.

Я сказал, что провожу Боланьо до поезда, и пока он покупал пачку «Дукадос» на дорогу, спросил: неужели он за все эти годы ничего не слышал о Миральесе?

— Ничего, — ответил он. — Потерял с ним связь, как и со многими другими. Бог его знает, где он сейчас. Может, так и ездит в кемпинг, но это вряд ли: ему, получается, за восемьдесят, сильно сомневаюсь, что он еще в силах. Может, живет в своем Дижоне. А может, умер — вот это вероятнее всего. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так, — сказал я.

Но я соврал. В тот вечер, все увлеченнее слушая удивительную историю Миральеса, я думал, что очень скоро прочту ее в одной из удивительных книг Боланьо, но к тому времени, как, проводив друга и прогулявшись по освещенному фонарями и витринами городу, в приподнятом после джин-тоников настроении вернулся домой, я уже надеялся, что он никогда ее не напишет, — ее напишу я. Я думал о ней всю ночь. Пока я готовил ужин, ужинал, мыл после ужина посуду, пил молоко и невидящим взглядом смотрел в телевизор, я непрерывно воображал начало и конец, расставлял по порядку эпизоды, выдумывал персонажей, мысленно написал и переписал множество фраз. Я лежал в постели без сна, в полной темноте (нарушаемой лишь тускло-красными циферками на моем электронном будильнике), в мозгу у меня роились мысли, и в какой-то момент я неизбежно — поскольку возраст и неудачи учат нас благоразумию — попытался унять свой энтузиазм, напомнив себе про последнее фиаско. И тогда все стало на свои места. Я подумал о расстреле Санчеса Масаса и о том, что Миральес всю Гражданскую войну был солдатом Листера: в Мадриде, в Арагоне, на Эбро, во время каталонского отступления. «Может, и в Эль-Кольеле тоже?» — щелкнуло в голове. И в тот же миг, в обманчивой, но всепоглощающей ясности бессонницы, как человек, который уже не чаял (потому что мы всегда находим не то, что ищем, а то, что подсовывает нам реальность) найти ту единственную деталь, без которой механизм не может работать как положено, и вдруг чудесным обра-зом ее нашел, я услышал, как шепчу в кромешной тишине спальни: «Это он».

Я выпрыгнул из постели, босой, тремя скачками добрался до телефона, снял трубку, набрал номер Боланьо. В ожидании ответа посмотрел на часы на стене: полчетвертого ночи. Поколебался, повесил трубку.

Ближе к рассвету мне удалось ненадолго уснуть. Но еще не пробило и девяти, как я уже снова звонил Боланьо. Ответила его жена: Боланьо еще спал. Выловил я его только в полдень, позвонив из редакции. В упор спросил, собирается ли он писать про Миральеса. Он сказал, что не собирается. Спросил, упоминал ли Миральес когда-нибудь бывший монастырь в Эль-Кольеле. Боланьо попросил повторить название.

— Нет, — ответил он, подумав. — Насколько я помню, нет.

— А Рафаэля Санчеса Масаса?

— Писателя?

— Да. Отца Ферлосио. Знаешь его?

— Кое-что читал у него. Кстати, неплохое. Но с чего бы Миральес стал его упоминать? Мы никогда с ним не говорили о литературе. И вообще, к чему весь этот допрос?

Я хотел было увильнуть от ответа, но тут же сообразил, что только через Боланьо смогу добраться до Миральеса. И вкратце объяснил ему суть дела.

— Блин, Хавьер! — воскликнул Боланьо. — Так у тебя считай готов охренительный роман. Я так и знал, что ты пишешь.

— Я не пишу, — прозвучало, как полная бессмыслица. — И это не роман. Это история про реальные факты и реальных людей. Повесть о реальности.

— Да неважно, — сказал Боланьо. — Все хорошие романы — повести о реальности, по крайней мере для читателя, — а кроме читателя, никто и не важен. Я вот только не могу понять: почему ты так уверен, что Миральес — и есть тот солдат, который спас Санчеса Масаса?

— А я и не уверен. Я даже не уверен, что он был в Эль-Кольеле. Я только знаю, что Миральес мог быть там, а значит, мог быть тем солдатом.

— Мог… — скептически пробормотал Боланьо, — но, скорее всего, не был. В любом случае…

— В любом случае его надо найти и разобраться, — перебил я его, догадываясь, как он закончит фразу: «…даже если это не он, напишешь, что это он, и дело с концом». — За этим я тебе и звоню. У тебя есть соображения, как найти Миральеса?

Боланьо напомнил мне, что двадцать лет не видел Миральеса и у него не осталось ни одного знакомого из тех времен, который мог бы… Он резко замолчал, а потом велел мне не класть трубку. Я остался ждать. Ждать пришлось долго — я уже подумал, Боланьо забыл про меня.

— Повезло тебе, засранец, — наконец послышалось в трубке. И он продиктовал мне номер: — Это телефон «Морской звезды». Я и не помнил, что он сохранился. Но записные книжки тех лет у меня все лежат. Позвони им и спроси про Миральеса.

— Как его имя?

— Антони, кажется. Или Антонио.