Солдаты Саламина - Хавьер Серкас
Я повесил трубку. Снял трубку. Набрал номер телефона, который дал мне Боланьо. «Морская звезда» существовала и уже начала очередной летний сезон. Я спросил у женщины на том конце провода, зарегистрирован ли у них Антони или Антонио Миральес, раздался быстрый стук пальцев по клавиатуре, и мне сказали — нет. Я пояснил: мне срочно нужен адрес человека, который был постоянным клиентом кемпинга двадцать лет назад. Голос в трубке похолодел: мне сказали, что у них не принято предоставлять данные клиентов и — после еще одного залпа нервного стука — что два года назад архив оцифровали, и сохранилась информация только за последние восемь лет. Я настаивал: может, Миральес приезжал и тогда. «Уверяю вас, не приезжал», — сказала девушка. «Почему вы так думаете?» — «Потому что его нет в архиве. Я только что проверила. Есть два Миральеса, но ни одного из них не зовут Антони. Или Антонио». — «А может, Мария есть?» — «Нет».
Тем же утром, валясь с ног от сонливости, но одновременно пребывая в страшном возбуждении, я рассказал Кончите, пока мы обедали в кафе-столовой, историю Миральеса, объяснил ошибку точки зрения, которую допустил в «Солдатах Саламина», и заявил, что Миральес (или кто-то вроде Миральеса) — и есть деталь, которой мне не хватает, чтобы роман заработал. Кончита перестала жевать, прикрыла глаза и обреченно сказала:
— Наконец-то. Просрался Лукас.
— Лукас? Кто такой Лукас?
— Никто. Знакомый. Просрался после смерти от заворота кишок.
— Кончита, я тебя умоляю, мы же едим. И какое отношение твой Лукас имеет к Миральесу?
— Ты мне иногда мышку Брейна [31] напоминаешь, милый, — вздохнула Кончита. — Не был бы ты интеллектуалом, я бы точно решила, что ты тупой как пробка. Что я с самого начала говорила? Что нужно писать про коммуниста!
— Кончита, ты, по-моему, не поняла…
— Все я поняла! — перебила она. — Сколько б мы мучений избежали, если б ты меня послушал! И знаешь что?
— Что? — спросил я, упав духом.
Лицо Кончиты озарилось. Я вгляделся в ее бесстрашную улыбку, в ее крашеные волосы, в ее широко открытые, очень веселые, очень черные глаза. Кончита подняла бокал хмельного вина.
— У нас получится охрененная книга!
Мы чокнулись, и мне вдруг захотелось вытянуть ногу и проверить, надела ли Кончита трусы. Вдруг я подумал, что влюблен в нее. Но сдержался и весело сказал:
— Но мы же пока не нашли Миральеса.
— Найдем! — заверила Кончита с абсолютной убежденностью. — Где, Боланьо сказал, он живет?
— В Дижоне. Или окрестностях Дижона.
— Ну вот оттуда и надо начинать искать.
Вечером я позвонил в международную справочную «Телефоники». Оператор сказала, что ни в Дижоне, ни во всем департаменте, к которому Дижон относится, нет никого по имени Антони или Антонио Миральес. Тогда я спросил, нет ли Марии Миральес. Марии тоже не было. Я спросил, нет ли хоть какого-нибудь Миральеса, и, к моему удивлению, Миральесов оказалось пятеро: один в Дижоне и четверо в разных городках: в Лонвике, в Марсанне, в Нолэ и в Жанлисе. Я попросил назвать мне их имена и номера телефонов. «Не могу, — ответила оператор. — Лимит — один номер на один звонок. Вам придется позвонить в справочную еще четыре раза».
За следующие несколько дней я связался с тем Миральесом, что жил в Дижоне (его звали Лоран), и остальными четырьмя — их звали Лора, Даниэла, Жан-Мари и Бьенвенидо. Двое из них (Лоран и Даниэла) приходились друг другу братом и сестрой, и все, кроме Жана-Мари, прилично (по крайней мере, сносно) говорили по-испански, потому что были испанского происхождения, но ни один не имел никакого отношения к моему Миральесу и не слышал про такого человека.
Но я не сдавался. Вдохновленный, видимо, слепой уверенностью Кончиты, я позвонил Боланьо. Рассказал, как идут поиски, и спросил, не надумал ли он, с какой еще стороны можно подобраться к Миральесу. Он не надумал.
— Придется тебе из головы написать, — сказал он.
— Что именно?
— Твое интервью с Миральесом. Это единственный способ закончить роман.
И тут я вспомнил рассказ из своей первой книги, про который Боланьо упомянул в первую нашу встречу — там один человек толкает другого на преступление, чтобы самому дописать роман, — и понял две вещи. Первая меня удивила, вторая — нет. Во-первых, я понял, что мне важнее поговорить с Миральесом, чем дописать книгу; во-вторых — что я, вопреки мнению Боланьо (и моему собственному в момент написания первой книги), не настоящий писатель, потому что в противном случае мне было бы гораздо важнее дописать книгу, чем поговорить с Миральесом. Я не стал снова втолковывать Боланьо, что хочу создать не роман, а повесть о реальности, и значит, выдумав интервью с Миральесом, убью всю идею, и вздохнул:
— Ну конечно.
Это было не утвердительное «ну конечно», но Боланьо понял его как утвердительное.
— Единственный способ! — повторил он, считая, что убедил меня. — И самый лучший: реальность всегда нас предает, поэтому лучше опередить ее и самим ее предать. Настоящий Миральес тебя бы разочаровал — лучше выдумай его. Выдуманный он наверняка реальнее реального. Да ты и не найдешь реального. Кто его знает, где он? Может, умер, может, в доме престарелых, может, у дочки живет. Забудь про него.
— Лучше нам забыть про Миральеса, — сказал я вечером Кончите после леденящей душу поездки до ее дома в Куарте и немедленно последовавшего соития в гостиной под благочестивым взглядом Святой Девы Гваделупской и печальным взглядом двух моих книг по бокам от нее. — Кто его знает, где он? Может, умер, может, в доме престарелых, может, у дочки живет.
— А дочку ты искал? — спросила Кончита.
— Да. Но не нашел.
Мы глядели друг на друга секунду, две, три. Потом я молча встал, прошел к телефону, набрал международную справочную «Телефоники». Сказал операторше (кажется, я узнал ее голос, и она мой тоже узнала), что ищу человека, который живет в Дижоне в доме престарелых, и спросил, сколько там таких домов. «Ох, — ответила она после паузы, — куча». — «Куча — это сколько?» — «Тридцать с чем-то. Если не сорок». «Сорок домов престарелых!» Я посмотрел на Кончиту, которая сидела на полу в
