Солдаты Саламина - Хавьер Серкас
— Он был слегка безрассудный, — так, по воспоминаниям Боланьо, Миральес отзывался о Листере, под началом которого провел всю войну. — Но очень любил своих людей. И очень храбрый был, настоящий испанец. Мужик с яйцами.
— Чистой грязи испанец, — в ответ процитировал Боланьо, но не открыл Миральесу, что цитирует Сесара Вальехо, про которого в тот момент писал безумный роман.
Миральес рассмеялся.
— В точку, — сказал он. — Потом я много чего читал про него. Точнее, против него. Бóльшая часть — брехня, насколько я знаю. Уж наверное, он много раз ошибался, но и правильно поступал много раз, ведь так?
В начале войны Миральес симпатизировал анархистам — не столько из-за их туманных идей и революционных порывов, сколько потому, что они первыми вышли на улицы сражаться с фашизмом. Но по мере развития конфликта стало ясно, что анархисты сеют в тылу хаос, и симпатии рассеялись: как и все коммунисты (еще один фактор, несомненно сблизивший его с ними), Миральес понимал, что первым делом нужно выиграть войну, а революция успеется. И когда летом 1937 года их Одиннадцатая дивизия по приказу Листера разгромила анархистские группировки в Арагоне, Миральесу эта операция показалась оправданной, хоть и жестокой. Потом он сражался в Бельчите, в Теруэле, на Эбро, а когда фронт рассыпался, стал отступать вместе со всей армией к Каталонии и в начале февраля 1939 года, в последние дни войны, перешел французскую границу, как и четыреста пятьдесят тысяч его соотечественников. На той стороне его ждал концентрационный лагерь Аржель, представлявший собой невероятно длинный и голый участок пляжа за двойной оградой из колючей проволоки, на котором без бараков, без всякого укрытия на пронизывающем февральском холоде, без малейших гигиенических сооружений, в нечеловеческих условиях старики, женщины и дети спали на припорошенном снегом и прихваченном инеем песке, мужчины бродили, придавленные неимоверным грузом отчаяния и обиды за поражение, и все вместе, общим числом восемьдесят тысяч испанских беженцев, ждали, когда же закончится этот ад.
— Это называлось концентрационный лагерь, — говорил Миральес, — а на самом деле трупный склад.
Так что, заметив несколько недель спустя над Аржелем знамена вербовщиков французского Иностранного легиона, Миральес, не раздумывая ни секунды, записался в него. Так он попал в Магриб — то ли в Тунис, то ли в Алжир, Боланьо точно не помнил. Там его застало начало Второй мировой. Франция пала в июне 1940-го, и магрибские французские власти в большинстве своем стали на сторону марионеточного режима Виши. Но в Северной Африке находился также и генерал Филипп Леклерк. Он отказался подчиняться вишистскому правительству и начал набирать людей для осуществления сумасбродной идеи: пересечь пол-Африки и добраться до какого-нибудь заморского владения Франции, признававшего мандат де Голля, который, находясь в Лондоне, взбунтовался, как и Леклерк, против маршала Петена.
— И ты прикинь, Хавьер, — Боланьо, откинувшись на спинку кресла в баре отеля «Карл Великий», то ли лукаво, то ли удивленно смотрел на меня сквозь толстые стекла очков и дым своей «Дукадос», — Миральес всю жизнь поносил Леклерка — и себя самого, за то, что послушал Леклерка. Потому что все эти оборванцы, которых генерал облапошил, как малых детей, знать не знали, во что ввязываются. Несколько тысяч километров пешком по пустыне, на голом кураже, в условиях куда хуже, чем были в Аржеле, и почти без довольствия. Какой там Париж — Дакар! Гребаный воскресный моцион по сравнению с этим походом. Для такого квадратные яйца нужны!
Но вот Миральес и еще куча обманутых добровольцев, наспех набранных утолить прозелитский жар Леклерка, после нескольких месяцев самоубийственного контрмарша по пустыне пришли в провинцию Чад Французской Экваториальной Африки и вступили наконец в контакт с людьми де Голля. Вскоре после прибытия в Чад Миральес вместе с отрядом англичан из Каира, а также пятью товарищами по Иностранному легиону, под началом полковника Д’Орнано, командующего французскими войсками в Чаде, принимал участие в нападении на итальянский оазис Марзук в Юго-Западной Ливии. Шесть человек французского патруля теоретически были добровольцами, на деле же Миральес попал туда исключительно потому, что никто в их роте не хотел, они сыграли на место добровольца в камушки, и Миральес проиграл. Их патруль имел прежде всего символическое значение: впервые после падения Франции французский контингент участвовал в военных действиях против какой-то из стран «оси».
— Нет, ты понимаешь, Хавьер? — обратился ко мне Боланьо с изумленным видом. Он как будто сдерживал смех, как будто сам открывал для себя эту историю (или ее смысл) по мере того, как рассказывал. — Вся Европа захвачена гитлеровцами, а где-то в жопе мира четверо ебучих арабов, ебучий негр и ебучий испанец из патруля Д’Орнано впервые за хрен знает сколько времени поднимают флаг свободы. Но никто об этом не знает. Нарочно не придумаешь. А несчастный обманутый Миральес, которого нелегкая туда занесла, не понимает, зачем он оказался в Ливии. Но вот ведь оказался.
Полковник Д’Орнано пал в Марзуке. Леклерк занял место командующего силами в Чаде и, вдохновившись взятием Марзука, пошел на оазис Куфра, самый крупный в ливийской пустыне и тоже находившийся в руках итальянцев. В распоряжении Леклерка была горстка добровольцев из Иностранного легиона, горстка местных, очень мало оружия и очень мало транспорта, но 1 марта 1942 года, после очередного тысячекилометрового броска по пустыне, Леклерк и его бойцы Куфру взяли. И Миральес, разумеется, тоже участвовал. Вернувшись в Чад, он впервые за много лет получил пару недель отпуска и в какой-то момент по ряду случайных признаков вообразил себе, что после марзукских и куфрских подвигов война на некоторое время отхлынет от него и его товарищей. И тут Леклерка посетила вторая гениальная идея. Не
