Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков
Я улыбался. Той самой, вышколенной, одинаковой улыбкой, что не доходила до глаз. Я раскланивался с герцогами, графами, баронами, большинства из которых даже не знал в лицо. Их имена и титулы мелькали в памяти бессвязным калейдоскопом. Это был еще один необходимый ритуал. Показать, что я их вижу. Что я признаю их место в этой иерархии. Пока признаю.
Но вот я приблизился к самому трону. И здесь, на самых почетных местах меня встречала уже Старая Гвардия. Те, кого я вернул из небытия. Князья Волконские, суровые и непроницаемые, как скалы их северных владений. Графы Орловы, с благородными профилями и холодными, всевидящими глазами. Князья Голицыны, чья утонченность манер и изысканность нарядов скрывала стальную волю. И многие другие. Род за родом, что были едва ли не древнее самой империи, чья кровь и история были неразрывно сплетены с историей трона.
Этих я приветствовал иначе. Не ограничился простым кивком. Я остановился. Встретился взглядом с седовласым князем Волконским, склонил голову чуть глубже, почтительно. Пожал руку графу Орлову, задержав рукопожатие на секунду дольше положенного. Обменялся с Голицыными короткими, но значимыми поклонами.
Это был ясный, недвусмысленный посыл для всех собравшихся. Я показывал, кого я ценю по-настоящему. Чью поддержку считаю основополагающей. И видел, как на их суровых, аскетичных лицах проступало нечто вроде удовлетворения. Бывшие изгнанники сегодня получили свое публичное признание.
С ними еще состоится отдельный разговор — все же на их плечи легла ответственность за усмирение мятежных губерний. И, судя по донесениям Разумовского, они пока справляются. Но надо руку держать на пульсе. Вскружит голову успех, получат слишком много власти, могут и задуматься — а зачем нам, собственно, император? И для такого случая в окружение каждого из них был внедрен агент Приказа — если что, от несчастного случая никто не застрахован. Но пока вроде все складывалось хорошо, и они точно заслужили, чтобы я их выслушал лично, а не просто прочитал донесения. Так что улыбался я им вполне искренне, в отличие от тех улыбок, что адресованы были остальным. И это, конечно же, многие заметили.
И вот, наконец, я поднялся на несколько ступеней к самому трону. Передо мной предстало то, ради чего все это затевалось.
Справа от массивного, вырезанного из цельного черного дерева трона, на котором когда-то сидели мои предки, стоял старейший маг империи, человек-легенда, Константин Валерьевич Трубецкой. Высокий, с прямой осанкой, несмотря на свой преклонный возраст, облаченный в строгий парадный мундир с великим множеством орденов и медалей. Его лицо было похоже на старую, потрескавшуюся от времени пергаментную карту, но глаза… Глаза его горели молодым, пронзительным, испепеляющим умом и силой. В длинных, узких, аристократических ладонях он держал Большую Императорскую Корону. Не просто символ власти, а величайший артефакт, сплетенный из магического золота, платины и духов-охранников, заключенных в ней. Она сияла своим внутренним, холодным светом, и от нее исходила почти осязаемая аура мощи.
Взгляд Трубецкого был прикован ко мне, и в нем я читал не только понимание торжественности момента, но и тяжелый, испытующий вопрос: «Готов ли ты нести это, будущий император? По себе ли взваливаешь на плечи ношу? Не отступишься? Не отступишься? Не сбежишь?»
«Нет, — смело отвечал мой взгляд. — Я знаю, на что иду и готов ко всему».
А слева… Слева от трона стояла моя Настя. Или, как ее будут величать после коронации, Великая Княгиня Анастасия Федоровна Инлинг. Я на мгновение застыл, глядя на нее. В праздничном, струящемся, цвета рассветного неба наряде, с изящной диадемой в светлых волосах, ее было почти не узнать. Девочка-сестренка куда-то исчезла. Передо мной стояла юная девушка, обладающая поразительной, хрупкой и в то же время царственной красотой. Ее глаза, большие и синие, как летнее небо, были полны и волнения, и гордости.
И когда взгляд Насти встретился с моим, ее губы дрогнули, и она одарила меня такой теплой, такой беззащитной и любящей улыбкой, что все напряжение, усталость и тяжесть ожидающего меня бремени на мгновение отступили. Она была моим якорем. Моим самым любимым человеком в этом огромном, холодном и опасном мире. Ее улыбка согревала меня лучше любого заклинания.
И пока я стоял под ее восхищенным взглядом, мои глаза, словно по наитию, выхватили из пестрой толпы еще два дорогих мне образа.
В стороне, в тени одной из колонн, стояла Вега. В парадной форме начальника охраны, ее густые волосы были собраны в сложную прическу, а поза была безупречно прямой. Но ее зеленые глаза, устремленные на меня, были полны такого безмолвного ободрения и такой силы, что я чувствовал это на расстоянии. А чуть дальше, почти слившись с гобеленом на стене, замерла Арина. Ее темно-синее платье с глубоким декольте на первый взгляд не казалось роскошным, но каждый истинный ценитель, кто на него посмотрел, сразу понимал, что стоит оно как не маленький такой особняк. Что сказать — графиня Бестужева может позволить себе не выделяться излишней вычурностью наряда, но по определению не может выглядеть бедно.
Ее взгляд, острый и насмешливый, был прикован ко мне. Арина была моей тенью, моим кинжалом, нацеленным в спину врага, и ее присутствие здесь, на этом празднике жизни, являлось молчаливым напоминанием о той грязи и крови, что остались за стенами дворца.
Все были в сборе. Моя опора. Моя семья. Мой меч и мой щит.
Я перевел взгляд с Насти на корону в руках Трубецкого, а затем обвел глазами весь зал — этот сияющий, затаивший дыхание муравейник. Тишина стояла абсолютная, звенящая. Внутри все застыло. Страх, сомнения, ярость — все это было сметено одной, единственной, кристально чистой мыслью.
Время пришло, можно начинать.
Наступил тот самый ключевой момент. Весь зал, затаив дыхание, замер в ожидании. Даже переливы шелков и звяканье шпор смолкли, поглощенные гнетущей, торжественной тишиной.
Константин Валерьевич Трубецкой сделал шаг вперед. Его сухощавая фигура в темной парадной форме казалась еще более величавой и незыблемой на фоне сияющего трона. Он воздел руки, и в его ладонях, помимо физической тяжести короны, заструилась, сгустилась магия — видимая лишь немногим, но ощутимая для
