Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков

Передо мной, за двойным кордоном гвардейцев в парадных доспехах, стояла толпа. Не просто много людей. Море. Бесконечное, бурлящее, колышущееся море человеческих лиц, платков, поднятых в приветствии рук. Они заполняли всю площадь перед Приказом, улицы, ведущие от него, крыши ближайших домов. Они кричали, плакали, смеялись, махали мне. Их лица, красные от напряжения, сияли искренним, неподдельным восторгом.

И в этот миг что-то дрогнуло во мне. Вся моя ярость, все раздражение от трех дней бесполезного сидения, вся усталость от бесконечных интриг и подготовки — все это куда-то ушло, испарилось под этим солнцем и этим ревом. Это были не придворные, не аристократы, не генералы. Это были они. Мои подданные. Простые люди. Те, ради кого, в конечном счете, все это и затевалось. Они не видели закулисных игр, они не знали о вампирах во внутренних покоях дворца и кровавых кругах в его подземельях. Они видели символ. Они видели надежду. И они воспринимали мой праздник как свой собственный.

Их радость была настолько чистой, такой заразительной, что я не смог сдержаться. Уголки моих губ сами собой потянулись вверх, и я улыбнулся им. Широко, по-настоящему. И махнул рукой в ответ.

Этот жест вызвал новый, еще более мощный взрыв ликования. Казалось, самые камни мостовой дрожали от этого гула.

Пора было идти. Церемониальная процессия выстроилась позади меня, но я был один впереди. По традиции, будущий император должен был пройти последний путь к месту коронации пешим, босым, в простой одежде — той самой белой льняной рубахе и штанах, что были на мне все три дня заточения. Путь предстоял не близкий — целых пять километров от Приказа до главных ворот дворца.

Пять километров босиком по холодному камню… это было испытание посерьезнее трехдневного сидения на хлебе и воде.

Но, странное дело, уже через пару сотен шагов я понял, что это не пытка. Это было… очищение. Каждый мой шаг был медленным, осознанным. Я не торопился. Босые подошвы, за три дня отвыкшие от ходьбы, теперь с невероятной остротой чувствовали каждый булыжник мостовой, каждую трещину, каждую прохладную лужицу, оставшуюся после утреннего дождя. Но этот холод был живительным. Он проникал внутрь, остужая не только кожу, но и накопившееся за дни заточения внутреннее напряжение, ту горячую ярость, что клокотала во мне. Он заземлял.

Я шел, и ветерок, игравший полами моей простой рубахи, приятно холодил разгоряченное, расслабленное тело. Я не использовал магию, чтобы помочь себе. Малейшая вспышка эфира была бы здесь кощунством. Да и не нужно было. Каждый шаг, каждое касание ноги к камню, каждый вдох полной грудью — все это было частью ритуала. Частью моего возвращения. Из узкой кельи — в широкий мир. Из одиночества — к своему народу. Ритуал, еще недавно казавшийся мне бесполезной тратой времени, вдруг обрел глубокий смысл.

Я смотрел по сторонам, продолжая улыбаться. Видел лица — старые и молодые, мужские и женские, полные надежды и слез. Видел, как матери поднимали детей, чтобы те увидели своего императора и запомнили этот день. Видел, как седовласые старики, опираясь на палки, крестили меня дрожащими руками. Я шел сквозь живой, дышащий, любящий его коридор. Это был самый искренний прием за все время моего правления.

Шпили Императорского дворца, сначала казавшиеся далекими и призрачными в мареве над городом, с каждым шагом становились все ближе, все четче, все весомее. Они уже не давили, не напоминали о грузе ответственности. Они манили. Они были моим домом. Крепостью, которую мне предстояло защищать. Твердыней, откуда я буду править.

И вот, наконец, я подошел к ним. Величественные, покрытые золотом и резьбой Главные ворота. Гвардейцы, стоявшие по стойке «смирно», были бледны от напряжения, их глаза горели. Толпа позади меня ревела, провожая меня последним, прощальным прославлением.

Я на секунду задержался, глядя на распахнутые настежь ворота. На темный, прохладный проем прохода, ведущего во внутренний двор. Сделал последний шаг. Переступил порог.

И вот я внутри. Глухой, массивный звук захлопнувшихся за моей спиной ворот отсек восторженный гул толпы, словно перерезал пуповину. Наступила тишина. Глубокая, гулкая, дворцовая тишина, нарушаемая лишь эхом моих шагов по полированному мрамору.

Я остановился, прислонившись спиной к холодной поверхности ворот, и выдохнул. Выдохнул все — и напряжение пути, и остатки ярости из камеры, и восторг толпы. Воздух внутри дворца пах знакомо — камнем, тишиной и властью. Домом.

Теперь можно было расслабиться. По-настоящему. Сбросить эту простую, пропахшую потом и пылью дороги рубаху, ступить на теплые ковры своих покоев. Принять долгий, горячий душ, смывая с себя не только грязь трех дней, но и последние следы сомнений и раздражения.

А после… После начиналась самая важная часть. Облачиться в имперские регалии. Надеть на себя не только парчу и горностаевую мантию, но и осознать всю тяжесть императорской короны, которую мне предстояло принять всего через несколько часов. Но сейчас, в этой тишине, слыша лишь отдаленный, приглушенный гул ликующего города за стенами, я чувствовал не тяжесть, а готовность. Пусть приходит коронация. Теперь я был к ней готов. Как никогда.

Глава 26

Глава 26

Величественный, подавляющий своим масштабом и роскошью тронный зал дворца казался не реальным помещением, а декорацией к какому-то невероятному спектаклю, сотканному из света, блеска золота и человеческого тщеславия. Воздух здесь сегодня был густым и сладковатым, словно пропитанным испарениями от гигантского котла, в котором варились амбиции, интриги и надежды всей империи.

Высокие, уходящие в затененную высь своды тонули в дымке от ароматических свечей, которая струилась из массивных золотых подсвечников, расставленных вдоль стен. Огромные, в несколько ярусов, хрустальные люстры пылали тысячами ламп, их свет, многократно отраженный в золоченых карнизах и инкрустированных самоцветами пилястрах, заливал все вокруг ослепительным, почти невыносимым для глаз сиянием.

А под этими сводами, заполняя пространство до самых последних, отдаленных ниш, стояла империя. Вся ее элита, весь ее цвет, вся ее мощь, разодетая в лучшие шелка, бархаты и парчу. Блистали золотым шитьем мундиры, переливались всеми цветами радуги платья знатных дам, усыпанные бриллиантами, изумрудами и сапфирами. Каждое движение рождало тихий шелест дорогих тканей, легкий стук каблуков или бряцанье орденов. Это было море роскоши, и я должен был пройти через него.

Дверь в конце зала распахнулась, и в наступившей мгновенно гробовой тишине прозвучал торжественный и скрипучий голос герольда:

— Его Императорское Величество, Мстислав Олегович Инлинг!

И я сделал первый шаг. Длинный, бесконечно длинный проход посреди зала, прозванный в народе «Дорогой Власти», тянулся от входа к возвышению с