Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков
А я… Я тем временем готовился к главному испытанию. Не к привычному бою, не к дипломатическим переговорам. К чему-то куда более изощренному и, на мой взгляд, совершенно бессмысленному. К исполнению традиции.
По древнему обычаю, идущему, по уверениям сановников, еще от первых князей (кстати, враки, у нас такого не было), будущий государь за три дня до коронации должен был удалиться в специальную Келью Смирения — маленькую, аскетичную комнату при главном храме, и просидеть там все это время в полном уединении, питаясь лишь хлебом и водой. Символический жест отречения от мирских благ и приготовления души к тяжести короны.
Это бесило меня до глубины души. Драгоценное время, когда каждый миг был на счету, когда само существование империи висело на волоске, я должен был тратить на сидение в четырех стенах, жуя черствый хлеб! Это была несусветная, архаичная глупость! Но… иначе нельзя.
Мои советники — да, появились и такие, в первую очередь старый церемониймейстер, граф Афанасьев, — чуть не падали в обморок при одной моей попытке оспорить этот ритуал.
— Ваше Величество! — молил граф, заламывая руки. — Мы уже нарушили столько традиций, отрекшись от богов! Светская и военная элита и так в ужасе от нововведений! Оставьте хоть эту, самую главную! Это покажет, что вы чтите заветы предков, что вы — не просто узурпатор или реформатор, а законный император! Храм разрушен — это уже катастрофа. Поэтому мы заменим его на камеру Приказа Тайных Дел.
И главный удар — это мое бесполезное, дурацкое «добровольное» заточение транслировалось на все магические экраны страны в прямом эфире. Все три дня! Народ должен был видеть своего будущего императора — сосредоточенного, одухотворенного, отрешенного от мирской суеты. Это был гениальный пиар-ход и одновременно адская пытка.
Пришлось смириться. Стиснув зубы, я в сопровождении торжественной процессии прошел в камеру и позволил запереть себя в этой голой каменной конуре с соломенным тюфяком вместо нормальной кровати, кувшином простой воды и краюхой хлеба. Дверь закрылась. Наступившая тишина оглушила.
И началось. Я сидел на тюфяке, скрестив ноги, глядя в стену, на которой висел лишь простой деревянный символ Инлингов. А где-то там, за этими каменными стенами, кипела жизнь, плелись интриги, враг готовил удар, а мои генералы и шпионы сражались за безопасность империи. А я был здесь. В заточении. Добровольный пленник, заложник глупого ритуала.
Каждые несколько часов в окошко двери вставлялась линза магического транслятора. Я чувствовал ее холодное, бездушное присутствие. И в этот момент поднимал голову, складывал руки на коленях и надевал маску — лицо одухотворенного страдальца, человека, погруженного в высокие думы о судьбах империи. Я изображал смирение. Я изображал просветление.
А внутри… Внутри я метался как дикий зверь в клетке. Мысли неслись вихрем, одна безумнее другой. Я проклинал всех и вся — глупых жрецов, придумавших эту пытку, регента Шуйского, доведшего империю до ручки, из-за чего мне теперь приходилось вот так вот выкручиваться, бандитов из Нижнего города, которые могли в любой момент все испортить, таинственного Хозяина из Нави, не дававшего мне покоя, и даже свою сестру Настю — у этой не было и грамма сочувствия к моему положению. Более того, она была даже рада избавиться от бремени правления.
Часы тянулись мучительно долго. Хлеб казался опилками, вода — отравой. Одиночество и бездействие разъедали сознание хуже любого яда. Я мечтал о своем кабинете, о картах, о многочисленных отчетах и донесениях, даже о криках Громова и ледяных взглядах Разумовского. Все было бы лучше, чем тишина и притворство.
Но я держался. Потому что это тоже была битва. Битва с самим собой, со своим нетерпением, со своей гордыней. И битва за умы миллионов моих подданных, которые с жадным любопытством смотрели на экраны и видели не раздраженного, уставшего мужчину, а будущего Императора, готовящегося принять свою судьбу.
И вот, наконец, третий день подошел к концу. За дверью послышались шаги. Скоро меня выпустят. Скоро начнется главное действо. Коронация.
Я сидел, глядя на дверь, все так же сохраняя на лице маску смирения. Но внутри уже бушевала гроза. Хватит сидеть! Пора действовать. И пусть тот, кто посмеет омрачить этот день, готовится к встрече не с одухотворенным отшельником, а с Волком, которого три дня томили в клетке. И теперь он был голоден. Голоден до порядка. Голоден до победы. В общем, просто хотел поесть нормальной еды.
Дверь Кельи Смирения — глупое название, но людям нравится, — отворилась с тихим, но торжественным скрипом, который в оглушительной тишине трехдневного заточения прозвучал как удар гонга.
Свет, который хлынул внутрь, был не ярким, а каким-то размытым, молочным, но для моих глаз, отвыкших от чего-либо, кроме тусклого свечения магического кристалла в углу, он резал как лезвие. Я непроизвольно зажмурился, ощущая, как из-под век бегут слезы — не эмоциональные, а физиологические, защитная реакция организма, вышедшего из тьмы.
Стоящие на пороге агенты приказа и толпа придворных, замершие в почтительных позах, показались мне лишь смутными тенями. Их лица были обращены ко мне, и я чувствовал на себе тяжесть их взглядов — ожидающих, оценивающих. Я сделал шаг вперед. Ноги, затекшие от долгого сидения, дрогнули, но я выпрямился, ощутив под босыми ступнями шершавую, холодную поверхность каменного пола храма. Этот холод был первым настоящим ощущением свободы.
Еще несколько шагов — и я оказался на пороге главного входа в Приказ Тайных дел. И тут меня остановила уже не дверь, а стена звука. Гул. Сначала просто низкочастотный гул тысячи голосов, слившихся воедино. Затем он начал дробиться на отдельные крики, возгласы, славословия. И наконец, обрушился на меня единым, оглушительным ликующим ревом.
Я вышел на порог, и солнце ударило мне в лицо. На этот раз я не зажмурился, а лишь прищурился, привыкая, впитывая этот, почти физический,
