Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков
И он начал говорить. Его голос, старый, как камни дворца, и в то же время звенящий, как отточенная сталь, наполнял зал без всякого усилия, достигая самого дальнего уголка. Его слушали, затаив дыхание, потому что знакомая для всех церемония сейчас менялась — к добру или к худу, покажет лишь время.
— Предки великие! — прогремел он, и это обращение, вместо традиционного призывания богов, прозвучало как вызов, как плевок в старые, изжившие себя традиции. — Князья-основатели, чьи воля и меч выковали державу нашу из хаоса и раздоров! Воины и строители, мудрецы и правители, чьи души ныне вплетены в саму суть власти Императорской! Воззрите же с небесных чертогов ваших на потомка достойного!
Я стоял, не двигаясь, чувствуя на себе вес тысяч взглядов. Речь Трубецкого была шедевром политической и магической риторики. В ней не было ни слова о богах, чьи культы были практически уничтожены мной. Да, еще не везде, но я работаю над этим. Вместо этого он возносил наших предков, делая их новыми небожителями, пантеоном, от чьей воли и благословения исходило мое право на трон. Право, над которым не властны даже те самые боги — право древней крови.
— Воззрите на Мстислава, сына Олега из рода Инлингов! — голос мага гремел, наливаясь силой. — В нем — несгибаемая воля Великого князя Олега, что мечом и магией отстоял наши земли! В нем — светлый разум Ольги-Провидицы, что предвидела пути империи на тысячу лет вперед! В нем — ярость в бою и милосердие к побежденным Святослава Храброго! Он прошел через унижение и горе, дабы познать цену власти! Он принял на себя бремя правления в час смуты, дабы вернуть стране порядок и славу!
Каждое слово било точно в цель. Он не просто перечислял мои, сомнительные с моей точки зрения, достоинства. Он вписывал меня в историю, делал не просто наследником, а воплощением лучших черт всех великих правителей прошлого. Это была не коронация человека. Это была коронация идеи. Идеи сильной, единой, восстановленной империи.
— И ныне, по воле вашей, запечатленной в крови и законе, по Праву Древней Крови, я, хранитель заветов и артефактов державных, возлагаю на главу его Венец Императорский! Да примет он его не как украшение, но как щит и тягло! Да правит он не для славы своей, но для процветания земли нашей! Да будет правление его — твердынею для друзей и грозою для врагов! Да осенит его мудрость предков, и да укрепит длань его их несокрушимая воля!
Он сделал последний, торжественный шаг. Руки его с короной поднялись над моей головой. Я ощутил исходящий от артефакта жар, холод, мощь, тысячи голосов, шепчущих в один миг. Это было не просто золото и камни, а многовековая история, сжатая в единый, невероятно тяжелый символ.
И затем — корона опустилась на мою голову.
Физическая тяжесть оказалась оглушительной. Она вдавила меня в пол, заставив мускулы шеи и плеч напрячься до предела. Но это было ничто по сравнению с тяжестью магической, духовной. Мгновенный прилив силы — чужой, древней, бесконечно могущественной, хлынул в меня. Видения мелькали перед глазами — отгремевшие сотни лет назад битвы, дворцы, лица давно умерших людей, карты неизведанных земель. Это был не дар. Это была гиря. Ошейник долга, надетый навечно.
Но длилось это лишь мгновение. Поток усмирился, уложился в русло моей собственной воли, став ее частью, но не хозяином.
И в этот миг тишина в зале взорвалась.
Гром аплодисментов, криков «ура!», «да здравствует Император!», славословий и просто безумного, ничем не сдерживаемого ликования обрушился на своды, казалось, готовясь снести их. Зал утонул в овации. Это был не просто респектабельный стук ладоней, затянутых в перчатки — дворец накрыл ураган эмоций, вырвавшийся на свободу.
Я стоял, не двигаясь, под этим градом звуков, чувствуя, как корона давит на темя, и пытаясь не показывать, как мне это неудобно. Потом, подняв руку, я призвал к тишине. Шум стих, перейдя в напряженное ожидание.
Теперь была моя очередь. Пришлось выйти вперед и толкнуть речь. Я ее, разумеется, выучил заранее, до тошноты, до потери смысла. Слова о «доверии народа и предков», о «великом будущем империи», о «справедливости и порядке» лились сами собой, обкатанные и отполированные. Я пообещал наградить всех верных и стереть в порошок всех, кто посмеет встать на пути возрождения державы. Фразы звучали пафосно и пусто, но именно этого от меня и ждали.
— И да падет кара моя на головы врагов наших, внешних и внутренних! И да возрадуются те, кто верен престолу и отчизне! Ибо с сего дня для империи наступает новая эра! Эра смертных, впервые отринувших ложных богов. Эра людей, понявших, что над ними нет никого, кроме чистого неба, и никто не властен над их судьбой, кроме их самих. Эра силы, единства и славы!!!
Аплодисменты грянули с новой силой. Теперь ко мне потянулись и первые лица. Старая Гвардия подходила с почтительными, но исполненными собственного достоинства поклонами, и я обменивался с ними парой церемонных фраз. Потом — придворные, сановники, военные. Сплошной поток поздравлений, уверений в любви и преданности, сияющих глаз и подобострастных улыбок. Все это начинало невероятно утомлять. Голова гудела от шума, шея ныла под тяжестью короны, а щеки затекали от постоянной натянутой улыбки.
И сквозь все это я панически опасался одного — как бы эта чертова невероятно тяжелая корона не слетела с моей головы в самый неподходящий момент! Мысль о том, что я, новый Император, могу в прямом эфире, на коронации, транслирующейся на территории всей империи, уронить главный символ своей власти, заставляла меня держать голову неестественно прямо, словно в шейных позвонках застрял кол.
К счастью, церемониальная часть подошла к концу. Корону с моей головы с величайшими предосторожностями сняли и унесли в сокровищницу под несмолкающие аплодисменты. На смену на мою голову водрузили малую, повседневную корону — легкую, изящную, почти невесомую. Я едва сдержал вздох облегчения.
Объявили начало бала в честь коронации. Оркестр грянул торжественный полонез, и зал начал наполняться движением, шелестом платьев, звоном бокалов.
Пользуясь суматохой, я сделал несколько церемонных шагов в сторону танцующих пар, поймал понимающий взгляд церемониймейстера и, под предлогом необходимости «на минуту удалиться, дабы вознести благодарность предкам», быстрым шагом ретировался через боковой потайной ход за троном.
Оказавшись в тихом, прохладном коридоре для прислуги, я, наконец, расслабил плечи и вытер платком выступивший на лбу пот. До конца этого бесконечно длинного дня
