Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков
«Волчата», как я мысленно окрестил четверку бандитов, работали. По их наводкам было задержано несколько мелких сектантов, парочка сомнительных торговцев, предлагавших «артефакты из Нави». Пока ничего серьезного, но это доказывало — сеть работала. Арина передавала эту информацию без эмоций, ее лицо оставалось каменным. Но иногда, закончив доклад, она задерживалась на секунду дольше необходимого. Ее взгляд, лишенный привычной насмешки, становился… внимательным. Она не произносила вслух лишних слов, не задавала вопросов. Просто смотрела, словно проверяя, цел ли еще тот человек, с которым она когда-то связала свою судьбу. И затем, словно получив ответ на невысказанный вопрос, так же бесшумно, как и появлялась, растворялась в темноте. Ее понимание было иного свойства, чем у Веги. Оно было основано не на долге, а на странной, извращенной верности хищницы, признавшей во мне вожака стаи.
И на фоне всей этой суеты меня не покидала одна назойливая мысль. Мысль о Старой Гвардии. Древних, гордых родах, что были оттеснены от власти регентом Шуйским, но которых я вызвал из небытия, вернул на службу, вручив им мечи и жезлы, чтобы они наводили порядок в своих прежних вотчинах. Князья Оболенские, Волконские, Орловы, Голицыны, графы Шереметьевы, бояре Морозовы… Они разъехались по империи, как мои личные эмиссары, моя простирающаяся длань и мое карающее око.
Вести от них приходили скупо. Короткие донесения, написанные вычурным, старомодным слогом: «Беспорядки в графстве Белозерских усмирены, зачинщики казнены». «Вольница на реке Серебряной разогнана, поставлен лояльный староста». «Налоговая недоимка в Ставропольской губернии собрана в полном объеме», «Бунт в Темноярске, поддержанный жрецами пресечен на корню».
Формально — все было хорошо. Империя понемногу успокаивалась. Хаос, порожденный слабостью и жадностью регентства, отступал под натиском железной воли и авторитета древних фамилий.
Но именно это молчаливое, безоговорочное подчинение и настораживало. Я не мог справиться с сомнениями и ежеминутно ждал подвоха. Ждал скрытого сопротивления, интриг, попыток саботажа. А получал образцовую службу. Они делали свою работу слишком хорошо, слишком безупречно. Это казалось неестественным, невозможным. Или они искренне приняли мое возвращение как единственный реальный шанс для возрождения империи? Или… Или они просто копили силы, терпеливо выжидая своего часа?
Коронация была тем рубежом, за которым должно было что-то произойти. Либо они окончательно признают мою власть, либо… Либо их подозрительное молчание взорвется таки заговором.
Напряжение в воздухе нарастало с каждым днем. Оно витало в сияющих залах дворца, ощущалось в слишком низких почтительных поклонах придворных, в чересчур бойких рапортах чиновников, в непривычно ясном и безмятежном небе над Новгородом. Словно за этими красочными декорациями скрывалась зловещая, гнетущая тишина перед бурей. Все — и я, и мои друзья, и мои враги — чувствовали это.
И я понимал всем своим существом, каждой уставшей клеткой тела, каждым нервом, сжатым в тугой комок, — коронация не пройдет легко. Она станет либо моим величайшим триумфом, либо началом конца. И враг — настоящий, главный враг, чье имя и лицо были скрыты во тьме, не позволит этому дню обойтись без сюрприза. Он готовил удар. Я это знал. Оставалось только понять, откуда он последует.
Из толпы аристократов? Из рядов самой охраны? Или, быть может, из тех самых, казалось бы, укрощенных мною трущоб? Нужно было ждать и готовиться. Потому что ставка в этой игре была равна империи. Жизни моей сестры. И моей жизни.
Глава 25
Глава 25
Воздух в столице в последние дни перед коронацией стал иным. Густым, тяжелым, наполненным не запахами, а ожиданием. Таким воздух бывает перед грозой, когда небо наливается угрожающим фиолетовым, а природа замирает в тревожном оцепенении. Но здесь, в самом сердце империи, эта гроза была рукотворной, и имя ей — коронация.
Город превратился в гигантский переполненный улей. Казалось, сюда съехались все, у кого в жилах текла хоть капля голубой крови. Да и просто те, кто мог позволить себе траты на дорогу и внушительный «подарок» в казну за право лицезреть исторический момент.
Все большие и малые гостиницы, постоялые дворы, трактиры и даже частные дома в престижных районах были забиты до отказа. Цены на жилье взлетели до небес, достигнув неприличных, абсолютно грабительских высот. Аристократы из числа тех, кому посчастливилось и чьи родовые гнезда находились в самой столице, распахивали свои дворцы для бесчисленных родственников, свиты и прихлебателей, превращая их в шумные, бурлящие интригами мини-королевства.
По мостовым, обычно находившимся в относительном порядке и не отличавшимся большой загруженностью, теперь текли пестрые, нескончаемые реки экипажей и машин самых разнообразных видов — каждый пытался хоть чем-то выделиться. Яркие, кричащие одежды, позолоченные гербы на дверцах карет, мягкие переливы драпировок из дорогих тканей — все это создавало иллюзию праздника. Но под блестящей мишурой скрывалось огромное напряжение.
Ибо меры безопасности в городе были беспрецедентными. Настолько, что даже у меня, видавшего виды, порой перехватывало дыхание от масштаба затеянного.
По главным магистралям, вдоль стен и на всех ключевых площадях стояли не просто жандармы, а регулярные войска. Солдаты в полной боевой выкладке, с оружием в руках, смотрели на толпу не как на верноподданных, а как на потенциальную угрозу. Их взгляды были безэмоциональными, цепкими, профессиональными, беспрерывно сканирующими толпу на предмет малейшей аномалии. Каждые полчаса в небе над городом пролетали тройки магов-разведчиков на маголетах, их зоркие глаза и чуткие к вибрациям эфира посохи выискивали незваных гостей с воздуха.
Вся эта военная машина работала в теснейшей связке с Приказом Тайных дел. Агенты Разумовского были повсюду — переодетые лакеями в домах знати, торговцами на рынках, нищими на папертях. Они сливались с толпой, их уши ловили каждый шепот, каждую неосторожную шутку, каждое проявление недовольства.
Два моих столпа — генерал армии Громов и Григорий Андреевич Разумовский — работали в паре, превратившись за эти дни в подобие живых мертвецов. Мне доводилось их видеть лишь на редких летучих совещаниях. Громов, обычно напоминавший гранитный утес, вдруг оказался сед и осунулся, его мундир висел на нем мешком, а голос, привыкший командовать полками, превратился в хриплый, надорванный шепот. Разумовский же, всегда выглядевший вполне упитанным, теперь казался тенью прежнего себя — его лицо стало прозрачно-бледным, а в запавших глазах горел лихорадочный, нечеловеческий огонь.
Оба охрипли от круглосуточных криков, приказов и разборок, их тела держались лишь на адреналине и железной воле. Что один, что другой были похожи на загнанных лошадей, но останавливаться даже для малейшей передышки не смели. От слаженности их действий зависело слишком многое.
Особое
