Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова
Но, видимо, в этот день впечатлений было слишком много, и я никак не могла уснуть, ворочаясь на раскладушке, то сбрасывая, то обратно натягивая одеялко, постоянно переворачивая подушку, почему-то мгновенно становившуюся жаркой.
Уже и дом затих, и наступила такая тишина, что когда я ворочалась, то раскладушка слишком громко скрипела пружинами, поэтому я старалась теперь просто перекладывать подушку.
И в одно из таких переворачиваний я подняла глаза к приоткрытому окну, зашторенному колышущейся от легкого ветерка тюлевой занавесочкой. У тюля была чисто декоративная функция, хотя мама каждый раз плотно задергивала его «от комаров», притом что – и это удивительное необъяснимое дело – кусачих насекомых в дом не залетало, да и на улице если и попадался задохлый, тощий комарик, то ему позволялось кем-нибудь полакомиться, бедняге. Почему-то в период нашего пребывания в деревне комаров и мух не наблюдалось.
Даже меня, ребенка, поразило на вчерашних похоронах то, что над поминальным столом не вилось никаких насекомых – ни ос, ни мух, при такой-то жаре, при таких-то событиях.
Но что-то назойливое, тревожащее, неприятное, гораздо хуже любой мухи, заставило меня таращиться в окно. А занавеска-то уже сдвинута в сторону, и беспрепятственно заглядывает в комнату нечто в белом платочке, в центре которого круглое черное лицо, страшное, бугристое. Не лицо даже, а, маской на нем, – блин!
Конечно, ее же вытаскивали в окно, вот она к окну и подошла, не к двери!
– Что же ты сбежала, не угостившись? Угощайся!
Голос такой дребезжащий, стариковский.
Протягивает тощую, со сморщенной старческой кожей руку к тому месту, где лицо, и начинает отрывать кусочек от блина, а кажется, что с лица снимает лоскут кожи.
Илюшка спит, накрывшись одеялом с головой, так что его и не видно.
Мне страшно, меня опять начинает мутить, но я все равно тоже натягиваю на себя одеяло, на голову, мне жарко и душно, ну и пусть. Зажмуриваюсь до разноцветных искр.
Слышу приглушенный голос, она уговаривает, но в дом не лезет. Увещевание из ласкового постепенно становится раздраженным.
Мне очень хочется заставить ее замолчать, откинуть одеяло, высунуться в окно и дышать-дышать, прямо зуд какой-то. К горлу подступает желчь, а во рту будто бы уже привкус горелого блина, горького, противного. В ушах начинает шуметь, шуметь…
Тетенька Луша, хозяйка нашего дома, заглянув к нам во время завтрака и услышав про мой кошмарный сон – так втолковывала мне мама: это просто сон и больше ничего, и потом тоже был «просто сон, как про мясную куклу, у тебя же прошло», – по своей привычке насмешливо фыркнула и ласково похлопала меня по спине:
– Было бы кого бояться – старенькую Груню Киля́еву! Мертвый – тот же слепой, пока знак не подашь – не увидит. И слепой – что мертвый, застрял на полпути от света к тьме, и ни там, ни тут, пока слепая старуха за ним окончательно не придет. Ты там кого-то подцепила, когда напугалась, вот тебе и вернулось. А нашу покоенку бабу Груню Касьяныч давно на погост свез.
Наш папа тоже всегда говорил:
– Не надо бояться. Когда боишься, к тебе больше всего и прилипает.
Папа и не боялся, и не замечал ничего, а вот у нас так не получалось.
И тут со двора вбежал мой братик, жуя на ходу и потрясая грязным кулачком, в котором была зажата какая-то еда.
– Мне чужая бабушка блинок дала, смотрите какой коричневый, – радовался Илюшка. – А от яблока я отказался.
– Ну вот, Тася, видишь, и тебе так же надо было, – добродушно констатировала тетенька Луша, взлохматив братику голову.
Я потом, в бабушкиной квартире с «соседями», тоже с удовольствием ела чужие блины, так же глупо радуясь, как мой братик. И никаких ассоциаций не возникало, никаких воспоминаний, будто так оно и должно быть. Они же были настоящие, такие, как на картинках рисуют, желтые.
Может, потому гречишные и не пеклись, чтобы я точно блинами полакомилась…
А тогда тетенька Луша принесла со своей половины дома ковшик с водой – как она потом уточнила, с четырех икон – и внезапно на меня плеснула из него, так что я испугалась, вытерла мое лицо маминой кофтой, приговаривая шепотом: «Полуночница денна, полуночница ночна, ты не май мою дитю, не май, не мотай, я сама, бабка, замаю, сама зачерпаю, на утренней заре, на вечерней, на полуденной». Не знаю почему, но от простой воды меня затрясло, заколотило, будто сначала кипятком ошпарили, а потом в ледяную ванну окунули. На несколько мгновений даже дыхание перехватило, а потом как-то сразу отпустило и стало легко-легко…
Тетенька Луша посоветовала:
– Ты еще ножнички под подушку положи себе, есть какие металлические? Вон у мамы попроси. Все теперь хорошо будет.
– Мать-то моя так же детей от испуга умывала, – спохватилась мама и очень благодарила тетеньку Лушу.
И свои маникюрные ножницы мне первое время под подушку подкладывала. А Илюшке не подкладывала…
А тетенька Луша смотрела на маму снисходительно, с примесью какого-то презрения, и я это замечала, мне было неприятно, но только вот объяснить этого отношения я не могла.
Глава 14
Если бы люди учились на своих и чужих ошибках, все бы жили мирно и счастливо. Но память имеет свойство подводить в самый неподходящий момент, зачарованная придумками и перспективой мгновенного получения удовольствия или развлечений.
Например, повальное увлечение у нас в школе магией и общением с потусторонним миром меня совершенно не испугало, не насторожило, словно то, что происходило в моей жизни, в бабушкиной квартире с «соседями», с Илюшкой, шло параллельно со всем остальным, не пересекаясь и ничего общего не имея, будто это другое.
Меня не пугала, а веселила легкость, с которой получается наладить контакт со сверхъестественным, а говоря прямо – с нечистью. Даже в голову не приходило, что этому не радоваться надо, а совсем наоборот.
И я уж точно не предполагала, что, получается, являюсь прямым проводником для всякой нечисти и открываю ей дорогу к новым жертвам.
Это я тогда была инициатором вызова духа, и, к счастью для других, но к несчастью для себя, поддалась только одна одноклассница.
Это точно было в ноябре. Ноябрьские дни отличаются удивительной серостью. Небо полностью затянуто сизыми противными тучами, все вокруг теряет краски, и ты
