Зимняя романтика. Адвент-календарь историй о любви - Коллектив авторов

На улице было прохладно, а белый снег под лучами двух фонарей сверкал радужной крошкой, словно рассыпанная кем-то карамель. На небе горели бледные звезды, а со стороны переливавшегося гирляндами здания летел смех и веселая музыка. Вопреки всем ссорам и столкновениям праздник, кажется, удался. Но Дарья Сергеевна не была ему рада. Она стояла на обледеневших ступеньках, куталась в толстый шарф и вдыхала воздух грядущего нового года с привкусом мятной морозности.

– Не замерзли?

Она даже не сразу узнала голос доцента Смирнова. Без присущей тому коричной горечи тот звучал как-то иначе: нежнее, теплее и мягче. Так странно.

– Нет, да я уже и ухожу, – покачала она головой и хотела было повернуться, но на плечи опустилось теплое и тяжелое мужское пальто. К аромату корицы примешались нотки душистого перца, и, вопреки самой себе, Дарья Сергеевна вздохнула поглубже.

– Почему вы не на празднике? – последовал новый вопрос, и она пожала плечами. Уходить неожиданно расхотелось.

– Шумно. А здесь… – Дарья Сергеевна не договорила и молча махнула рукой, показывая на застывшую морозную сказку. – А вы?

Смирнов долго молчал, прежде чем медленно спустился по лесенке и зачерпнул пригоршню радостно заскрипевшего снега.

– Говорят, в Новый год надо загадывать желания, – вдруг заговорил он, очевидно, решив проигнорировать слишком личный вопрос. – И профессор Селезнёв прочитал мне сейчас целую лекцию по реакции пузырьков с хлопьями пепла в бокале. Весьма занимательно.

Дарья Сергеевна не сдержала улыбку, но поспешила спрятать ее в воротнике большого пальто. Однако в следующий миг она вздрогнула, когда странный и непохожий сегодня сам на себя Смирнов вдруг повернулся и посмотрел ей прямо в глаза. И было в его взгляде что-то волнительное, отчего сердце забилось чуть чаще. Но, может, это лишь показалось и во всем виноват блеск мигающих огоньков? Однако коллега вдруг сделал шаг ей навстречу и замер так близко.

– Вы улыбаетесь, – тихо проговорил он. – Значит, тоже слыхали. Но вот незадача. Дорогой наш профессор отчего-то мне не сказал, что же делать, если мой бокал уже выпит. О чем просить, если все зависит от одного-единственного человека. И как мне быть, если страшно загадывать. Вдруг не исполнится, ведь я, похоже, уже все упустил.

Он замолчал, а Дарья Сергеевна посмотрела в глаза цвета теплой солнечной карамели и на изогнутый нос, что вдруг напомнил завиток корицы, и неожиданно для себя прошептала:

– Но ведь пока не попробуешь, никогда не узнаешь.

И расстояние между ними стало еще на один шажок меньше.

– Так, думаете, стоит рискнуть?

Она чуть склонила голову набок, а потом подняла руку и коснулась теплой щеки, на которую влажными звездочками падали большие снежинки. Холодные пальчики скользнули по скуле, очертили линию челюсти и замерли на мягких губах, что наверняка пахли корицей. По крайней мере, прямо сейчас Дарья Сергеевна мечтала это проверить. А потому она наклонилась вперед и едва слышно сказала:

– Я в этом уверена.

И мир под плотно закрытыми веками вспыхнул новогодними фейерверками, когда случился их второй поцелуй. Совсем другой. Без привкуса горечи, но с ароматом ванили и специй. И пусть со стороны института доносился праздничный гомон, где-то гремели куранты и хором вели обратный отсчет веселые люди, но двое, стоявшие на заснеженной лесенке, которую будто усыпали сверкающей сахарной пудрой, этого не заметили. И ни один из них так и не загадал свое желание, ведь… А зачем? Оно же сбылось, даже не успев оказаться озвученным. А потому Дмитрий целовал притихшую Дарью и был, кажется, до одури счастлив. Но что же она? О, здесь было все просто. Под хлопьями крупного снега Дарья Сергеевна наконец-то влюбилась в корицу.

10

Успеть сказать

Пола Гарнет

Если мир изменится настолько, что однажды мы перестанем друг в друга верить, знай – я перестану верить в саму жизнь.

– 1 —

Он делает большой глоток из почти пустого пивного стакана, по внутренним стенкам которого ползут остатки пены.

Окно распахнуто, а город за ним пробуждается, залитый золотом солнца.

– У меня есть план, – усмехается Колдуэлл. Он не особенно весел и чересчур серьезен, но мы не удивляемся – сложно быть иным, когда время близится к шести часам утра, а в тебя залилась шестая бутылка.

– Жажду услышать. Надеюсь, ты не станешь с ним стреляться?

Вдруг понимаю, что могла подать Колу отличную идею для разрешения конфликта, и спешу улыбнуться. Это совсем не тяжело после такой попойки, под аккорды из почти севшей колонки и доносящийся из соседней комнаты заливистый храп давно уснувших.

– К черту и его, и ее, и их заморочки, – Кол отмахивается, почти снося с шаткой табуретки и без того неустойчивого Саттона. Тот ничего не скажет – ему слишком дурно и он чрезмерно сосредоточен на чайном пакетике, который полощется в кружке с остывшей водой уже с четверть часа.

– Мне до них больше нет дела. Особенно до этой неблагодарной, избалованной, надменной…

Кол бросает взгляд на мою саркастически вскинутую бровь. Конечно, ему есть дело. Конечно, ему не плевать. Мало кто спокойно отреагирует на измену после полутора лет отношений.

– Ладно… – сдается парень. – Проехали… Насчет плана, – и вдруг приободряется. – Поступим как в сериалах на «Нетфликс».

– Создадим школьное братство, ограбим банк, уйдем во все тяжкие и трагически погибнем в конце третьего сезона?

– Поженимся, если не найдем никого до тридцати лет.

Улыбка наползает на губы.

– Ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы на мне жениться, Колли.

– Считаешь, не потяну?

– Скорее, я не потяну тебя.

– Не стоит волноваться, – отмахивается он, усмехаясь. Еще не так честно, как хотелось бы, но уже гораздо лучше. Вот что с людьми делает рассвет, кухня, табачный дым и плейлист из восьмидесятых. – К тридцати остепенюсь, повзрослею и…

– … совсем мне разонравишься, – заканчиваю, посмеиваясь. – Я же люблю не статного юриста, а дурачка-курьера.

– А я люблю подругу, которая на самом деле любит меня абсолютно любым, – пожимает плечами Кол и переворачивает бокал, стряхивая на язык последние капли пива. – Правду же говорят: лучшие супруги – это лучшие друзья.

– Жизнь – непростая штука, милый…

Вдруг на душе становится скверно. За восемнадцать лет слишком много хороших людей прошли мимо наших жизней, заглянув лишь на мгновение и оставив отпечаток ботинка на щеке.