Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков

На них сидели двое. Вернее, то, что от них осталось.

Василий Шуйский. Его некогда дорогие одежды превратились в окровавленные лохмотья. Его лицо было белым, как мел, испещренным синяками и ссадинами. Но самое ужасное — отсутствие обеих ушных раковин и кисти правой руки. Культя была грубо перевязана грязной тряпкой, сквозь которую проступала черная, запекшаяся кровь. Он сидел, сгорбившись, беззвучно шевеля губами, и по его щекам текли бесконечные слезы. Он был сломлен не только физически, но и морально. Он был уже почти не человеком, а животным, доведенным до крайней степени страдания.

И Лев. Лев Сергеевич Шуйский. Начальник Императорской Службы Охраны. Серый кардинал Империи. Он сидел прямо, несмотря на то, что его ноги и руки были неестественно вывернуты — переломы, нанесенные с хирургической точностью, чтобы причинять максимальную боль, но не допустить потери сознания. Его лицо было маской стоического спокойствия, но в его глазах, запавших и лихорадочно блестящих, горел огонь нечеловеческой боли и… упрямства. Упрямства обреченного.

Они оба были в крови. Она запеклась на их одеждах, пятнала каменный пол, висела в воздухе тяжелым металлическим духом.

Я подошел к ним, остановившись в паре шагов. Разумовский остался у двери, его лицо было бесстрастным.

— Лев Сергеевич, — тихо произнес я. — Василий. Мы подошли к концу. Ваши преступления доказаны. Ваша судьба предрешена. Смерть. Быстрая или медленная — зависит теперь только от одного. От правды.

Лев медленно перевел на меня свой взгляд. В его глубине не было ни страха, ни ненависти. Было лишь пустое, ледяное презрение.

— Мы… ничего… не скажем, — прошипел он, и каждое слово давалось ему мукой.

— О пожа-а-а-а-алуйста… — застонал Василий, захлебываясь слезами. — Убейте… меня… просто убейте…

— Правды о том дне, — продолжал я, не обращая на него внимания. — О том, кто отдал приказ. Кто запустил тот огненный шар. Кто уничтожил императора и его семью. Скажите мне это имя, и ваша смерть будет мгновенной. Вы избежите виселицы и публичного позора. Ваши семьи… возможно, будут просто сосланы, а не уничтожены.

При слове «семьи» в глазах Льва мелькнула искра. Но он снова отвел взгляд в стену.

— Не знаю.

Он лгал. Он лгал с непрошибаемой наглостью, даже находясь на дне ада, который сам же и помогал создавать. Что могло заставлять его молчать? Что было страшнее смерти и позора?

И тогда во мне что-то сорвалось. Терпение, выдержка, вся та холодная расчетливость, что позволяла мне держаться все эти недели. Я устал от лжи. Устал от этих пауков, плетущих свои сети даже перед лицом неминуемой гибели.

— Хорошо, — сказал я, и мой голос зазвучал странно, обретая новые, низкие, почти змеиные обертоны. — Вы не хотите говорить? Тогда я возьму правду сам. Я залезу к вам в голову и вырву ее оттуда. Вы думаете, это невозможно? Вы думаете, магия нашего мира ограничена вашими знаниями о нем? Что ж, полагаю, что смогу всех вас удивить…

И сделал шаг назад. Я чувствовал, как энергия, дремавшая в глубине моего существа, просыпается. Древняя, ведущая свое начало от рождения мира. Та самая, что когда-то, в другой жизни, позволила мне выжить.

— Вы боитесь боли? — прошипел я, и мой голос стал шипящим, множественным. — Вы боитесь смерти? Вы еще не знаете, что такое настоящий страх.

И я отпустил контроль.

Мое тело затрепетало, изменилось. Кости с хрустом смещались, кожа покрывалась прохладной, переливающейся чешуей. Я ронял свою человеческую оболочку, как змея сбрасывает кожу. Я вытягивался, становился выше, гибче. Перед ними возникло нечто, чего не видел этот мир веками. Водяной змей. Существо из древних легенд и кошмаров. Моя истинная форма, хоть и неполная, проекция того, кем я был когда-то. Длинное, гибкое тело, покрытое бирюзовой чешуей, мерцающей, как глубокая вода. Голова без видимых глаз, с раздвоенным языком, полыхающим холодным пламенем. Я был существом из иного измерения, воплощением магии, забытой современным миром.

В камере повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь судорожными всхлипами Василия. Даже Разумовский, всегда невозмутимый, отшатнулся к стене, его глаза расширились от шока и первобытного ужаса. Лев Шуйский смотрел на меня, и его маска хладнокровия, наконец, треснула. В его глазах читалось полное, абсолютное недоумение и животный страх перед неизвестным. Они поверили. Они поняли, что стоят перед чем-то, что превосходит все их представления о возможном.

— Теперь, — зазвучал мой голос, теперь уже явно исходящий не из человеческого горла, а из самой субстанции воздуха, вибрируя в костях, — последний шанс. Имя. Или я возьму его из ваших мыслей, и вы умрете, узнав, что такое истинное мучение.

Василий забился в истерике.

— Я скажу! Я все скажу! Это был… А-А-А-А-А-А-А-А-АРХ!..

Его слова превратились в вопль. Но не от боли. Словно изнутри, из самой глубины его существа, вырвалось черное, беззвучное пламя. Оно не издавало звука, не выделяло дыма. Оно просто было. Холодное, абсолютно черное сияние, которое на мгновение окутало его тело. И за долю секунды от Василия Шуйского не осталось ничего. Ни пепла, ни костей. Только легкий, едкий запах озона и расплавленной плоти.

Я инстинктивно повернул свою змеиную голову к Льву. Его глаза, полные того же ужаса, что и у брата, смотрели на меня. Его губы уже раскрывались, чтобы выдохнуть то же имя. И из его горла, вместе с предсмертным хрипом, вырвалось одно-единственное слово:

— ХОЗЯИ-И-И-ИН…!

И черное пламя поглотило и его. Бесшумно. Мгновенно. Без остатка.

Я стоял в центре камеры, снова приняв человеческий облик, дрожа от ярости и шока. Пустые стулья. Пятна крови на полу. И это слово. Это проклятое слово, висящее в воздухе.

С*КА!!! Опять он, тварь!!!

Глава 10

Глава 10

Ярость, которую я сдерживал все эти недели, все эти годы, вырвалась наружу. Она была слепой, всесокрушающей. Я не видел ничего, кроме красного тумана. Я зарычал, и этот звук был подобен раскату грома. Волна чистой, неконтролируемой энергии вырвалась из меня и ударила в стены камеры. Каменные блоки затрещали, поползли трещины. Потолок осыпался градом пыли и мелких осколков.

Я увидел Разумовского, прижавшегося к стене, его лицо было искажено гримасой ужаса. Моя ярость, моя магия, не направленная ни на что, била по нему, грозя раздавить, испепелить. Он оказался просто ближайшей мишенью.

Но в последний миг я сумел обуздать бушующую внутри бурю. С силой вжал пальцы в свои виски, заставляя себя дышать. Волна