Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова
Понятно, что больше я ничего у бабушки не спрашивала и ей ничего не рассказывала, но все равно, украдкой, нарочно теперь прислушивалась к звукам за дяди-Алешиной дверью, не теряя надежды однажды выяснить, что же за фильм такой он смотрел. Я даже дала себе обещание, что не буду ждать, а сразу постучу и прямо спрошу, что такое ему транслируют, чего не ловит наш телевизор.
К сожалению, такого случая не представилось. То дверь была плотно закрыта, так что расслышать что-либо не представлялось возможности, то другие соседи мешали, постоянно шастая по коридору, то через приоткрытую дверь на экране телевизора можно было увидеть только привычную черно-белую рябь.
Дядя Алеша так и умер перед телевизором, почти как Ленин муж, только не от пьянства, а просто сердце остановилось в один миг, раз – и нет человека. Телевизор его продолжал транслировать белый шум, а прижатый к уху радиоприемник – издавать бессмысленное шипение.
Только в отличие от других ушедших из бабушкиной квартиры соседей и пришельцев умер он, получается, окончательно, потому что потом никаким образом себя не проявлял и нас с бабушкой не беспокоил.
«Потому что избыл свой век, а эти будут мотаться, пока все свои дни не израсходуют здесь», – обсуждая потусторонние визиты покойников, сказала как-то бабушка не мне и не про наших соседей, но я услышала и запомнила. Потому что это и про «соседей по квартире».
Мне же бабушка всегда рассказывала весьма убедительные именно в своей прозаичности версии, как то: дядя Алеша умер от инфаркта, родни у него не было, поэтому приличную мебель разобрали соседи, что-то распродали в счет похорон, включая телевизор и радиоприемник, а комната очень быстро перешла следующей жиличке – Сусанне Ивановне. Откуда она вообще появилась, я тогда не задумывалась, а бабушка помалкивала.
Вторая смерть бабушкиного «соседа по квартире», которую я воспринимала как реальную.
Больше я про дядю Алешу ничего не могу сказать, хотя тоже хорошо помню. Бабушкина ремарка про отсутствие у него родни, скорее всего, означала, что он ушел окончательно и разговаривать про него незачем.
– Упокой его душу, – слабо понимая, что это такое, вспомнила я чьи-то взрослые слова, на что бабушка отрезала:
– Нет у него уже давно никакой души, только пар.
– Что за пар?
– Тот, что после смерти остается и ходит-бродит, а мы привидением зовем. А ты не болтай о том, чего не соображаешь.
Я тоже пыталась и слушать белый шум по радио, и смотреть черно-белую рябь по телевизору, только ничего не услышала, а потом и вовсе оставила это занятие, особенно после знакомства с известным фильмом ужасов, связанным с телевизором и белым шумом, где как раз таким образом потусторонние силы и пытались, весьма успешно, связываться с живыми. И в этом самое удивительное: фильм меня испугал, потому что мне легко было представить его события в реальности, потому что так могла выглядеть и моя реальность. И при этом то, что происходило прямо сейчас в моей настоящей, непридуманной жизни, было само собой разумеющимся, моей действительностью, в которой приходилось как-то со всем этим существовать, к этому приспосабливаться, и я уже знала правила этого сосуществования с ужасным потусторонним…
Хотя уж лучше чудики, безобидные и в общем-то соблюдающие правила общежития, даже если они и подъедают тебя, но не до смерти, чем ужасные реальные соседи, получающие удовольствие от безжалостных войн друг с другом, подсыпающие тонны соли в оставленную на плите чужую кастрюлю, портящие вещи, будто бы невзначай использующие соседские хозяйственные принадлежности, чтобы не тратить свои, говорящие гадости, унижающие, запойно пьющие, в конце концов, драчливые. Про таких я была наслышана: и в бабушкином подъезде на других этажах вспыхивали битвы, и вызывали милицию.
Да, уж лучше чудики, если квартира на самом деле коммунальная. К тому же настоящих, живых соседей всегда можно сменить, переехав в другое место.
Я помню, как мы возвращались с бабушкой из магазина; что-то случилось с лифтом, и пришлось тащить сумки на себе. На одном из этажей перед открытой дверью в квартиру прямо на грязном кафельном полу сидела женщина в халате, вытянув ноги. На ней был только один расхлябанный домашний тапок; голова опущена, так что спутанные волосы занавешивали лицо. Я раньше сталкивалась с ней, знала по внешности, не по имени. Самая обыкновенная тетенька, только какая-то вечно потухшая, словно махнувшая на свою жизнь рукой, не ожидающая ничего хорошего. Вот теперь мне стало понятно почему: из квартиры доносились пьяные мужские вопли, грохот ломающейся мебели, а когда эта соседская женщина с трудом повернула к нам голову, то я увидела, что у нее выросли кровавые усы.
– Не смотри, Тася, не смотри, – скороговоркой бормотала бабушка, одной рукой разворачивая меня за плечо, подталкивая, чтобы обойти тетеньку и продолжать подниматься по лестнице, а другой закрывая глаза, чуть не вдавливая ладонь, так что я ощущала ободок ее любимого кольца (изумруд, три бриллиантика и стекляшка, которую вставил вместо выпавшего драгоценного камня мошенник-ювелир).
Кольцо после смерти бабушки забрала мама, как-то демонстративно, с вызовом, хотя я на него не претендовала.
– Не смотри, Тася.
И я сразу ощущала давление бабушкиного колечка на веко, будто бы вместе с советом она заодно хотела вообще ослепить меня. Но это было не так: разумеется, никогда бабушка не хотела причинить мне вред, хотя сейчас подталкивала и подталкивала меня, так что я споткнулась о ступеньку и чуть не упала.
Мы не помогли этой соседке, и она не просила нас о помощи. Просто посмотрела и снова свесила голову. Не припоминаю, чтобы бабушка вызвала милицию, когда мы добрались до своей квартиры, чтобы хоть как-то отреагировала на эту ситуацию, обсудила со мной. Просто не смотри, и будто бы ничего не было.
Кажется, я и потом видела эту тетеньку, еще больше потухшую, но старалась не смотреть ей в лицо. Так странно, это я теперь, поздно возвращаясь домой, держу наготове в руке ключ, чтобы в крайней ситуации использовать его как оружие, дать отпор. Никогда так не делала, когда шла домой после школы к бабушке, не боялась, даже не задумывалась об опасности.
Однажды бабушки не было дома, я сидела над
