Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова
– Ты их сама волкам отдала, – сказала она Сусанне и с того момента никогда больше старшую дочь не обняла, не приласкала, не похвалила.
Еще и прокляла, что за такой тяжкий грех никогда у Сусанны не будет ни семьи, ни детей – все умрут, не родившись. Не было за Сусанной этого греха, а все же материнского проклятия, самого страшного, испугалась и отношений избегала, парней и мужиков сторонилась и детей не заводила. Старалась материнскую любовь вернуть, все для этого делала, да без толку, конечно. Жить им вдвоем с матерью действительно стало легче, а уж дочернее рвение во всем угождать и беспрекословно слушаться позволило матери и работать меньше, и отдыхать больше. Но сердце все равно не смягчило. При каждом удобном случае, особенно когда у Сусанны появлялся хоть малейший шанс устроить свою личную жизнь, даже и не шанс, а шансик, мать припоминала: «Вот были бы мои девочки живы, выросли бы помощницами, выросли бы хозяюшками, маминой гордостью, можно было бы на них положиться, спокойно старость встретить, а теперь ничего…»
Что ж, в итоге всех своих дочерей пережила.
После истории про сестричек Сусанны Ивановны я еще больше боялась смотреть на бабушкин ковер с мчащейся сквозь лес тройкой, преследуемой волками. Мне казалось, что это те самые волки, как раз перед тем, как первый раз вкусить человеческой крови. Теперь понятно было, почему людям в санях не было спасения, а на их лицах сквозило отчаянное предчувствие скорой и очень жестокой смерти. И ни к чему было стрелять, бесполезно, ведь оборотней брали только особые, заговоренные, серебряные пули.
Через заснеженные ели на ковре мне мерещился другой, летний лес и две маленькие девочки, пришедшие со старшей сестрой по ягоды и коварно уведенные на свою погибель. У них не было ни малейшего шанса остаться в живых, в отличие от мужчин на ковре; девочкам нечем было защитить себя, они не смогли бы убежать.
А ведь Сусанна Ивановна наверняка должна была слышать их предсмертные крики, не могла не слышать. И как после этого она продолжала собирать ягоды, как пришла домой, ни разу не оглянувшись, как изображала недоумение и растерянность из-за отсутствия сестричек? Разве это возможно – вот так?
Добренькая Сусанна Ивановна с ее вкусненькими блинчиками…
Глава 9
«Чудики», – говорил про них папа.
Он утверждал, что бабушка их нарочно притягивает. Где она, там обязательно какой-то странный тип, а еще лучше – целая толпа чудаковатых личностей.
А ведь и правда, хотя папа говорил про живых людей, а я – про «соседей по квартире». Взять хотя бы дядю Алешу, который был в квартире еще до моих переездов к бабушке, как раз до Сусанны Ивановны. Тоже ушедший.
Дядя Алеша слушал по радио белый шум и смотрел по черно-белому телевизору те каналы, на которых ничего не транслировалось, даже телевизионной испытательной таблицы – просто рябь. В остальном это был обычный пожилой пенсионер, иногда, кажется, подрабатывающий где-то сторожем.
Соседи посмеивались над дядей Алешей, что он бывший шпион, который до сих пор ждет сигнала от своих кураторов, что вахта его закончена или, наоборот, что ему выдадут новое задание. Иначе чего он бормочет «Я должен услышать себя!»? Конечно, это были только шутки, потому что дядя Алеша вроде бы всю жизнь до пенсии проработал на заводе, ни к каким тайнам не допущенный, а потому никаким разведкам не интересный.
Мне кажется, как-то я слышала, случайно став свидетелем разговора одного из «соседей по квартире» с бабушкой, и тот вскользь признался:
– Иногда, знаете, и правда можно расслышать, как кто-то разговаривает. Пытается связаться хоть с кем-то.
Конечно, я не могла на самом деле слышать никакие разговоры «соседей по квартире» с бабушкой и друг с другом, это морок, ложные воспоминания, но, однако, они у меня есть, и раньше я им безоговорочно верила.
Я принимала как данность невинную причуду дяди Алеши и вполне удовлетворялась объяснением бабушки, что таким необычным способом сосед расслабляется и лучше засыпает. В белом телевизионном шуме действительно есть что-то гипнотическое, но одновременно, лично для меня, раздражающее, тревожащее на уровне подсознания.
Поэтому для меня было удивительно, когда однажды, проходя мимо приоткрытой двери в комнату дяди Алеши, я вдруг краем глаза заметила нехарактерные для соседского телевизора четкие картинки и внятную речь, доносившуюся с экрана. Притормозив и морщась от неприятного затхлого запаха холостяцкой берлоги, я из коридора с любопытством глазела на фильм, который наконец-то смотрел дядя Алеша. Сюжет, насколько я поняла, был приключенческо-мистический, связанный с пропажей людей, фильм отечественного производства, правда, с незнакомыми мне актерами, и страшно меня заинтересовал. Обычно такое кино показывали вечером, ближе к ночи, а тут среди бела дня, в рабочее время. К сожалению, слышно было плоховато, удавалось разобрать только отдельные фразы, поэтому я, заинтригованная, поспешила в бабушкину комнату, включила телевизор и принялась переключать каналы в поисках этой истории.
Увы, ничего и близко похожего на экране не наблюдалось. Иногда я попадала на белый шум, который в раздражении меняла на следующий канал. Даже в телепрограмме, напечатанной в выписываемой бабушкой газете, фильмы в это время вообще не стояли ни в одной сетке; как обычно, трансляция предполагалась в более позднее время, когда основная масса потенциальных зрителей возвращалась с работы.
Когда же я вернулась подглядывать через соседскую дверь, телевизор дяди Алеши транслировал не фильм, а привычный белый шум. Спросить лично у соседа, что такое он только что смотрел, я, конечно, постеснялась. Это означало бы, что я подглядываю, да и не настолько мы с дядей Алешей были знакомы, чтобы запросто обсуждать не просто всякие там фильмы, но и вообще разговаривать на отвлеченные темы. И вообще был негласный запрет болтать с «соседями по квартире», постоянно нарушавшийся мной, к слову, из-за дяди Гриши.
Это точно был телевизор, и точно трансляция какого-то канала, потому что видеомагнитофона и дискового проигрывателя в бабушкиной квартире не было ни у кого никогда.
Потом я поинтересовалась у бабушки, что же такое смотрел дядя Алеша,
