Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова
Их искали, искали, и Сусанна ходила, показывала, где последний раз видела. Но следов никаких, только ее собственные, где ягоду обирала. Корила себя, молилась, кого угодно просила, чтобы сестры вернулись, – даже у кустов в лесу.
Ведь если быть честной с самой собой, раздражали маленькие сестры, приходилось постоянно за ними смотреть, ухаживать, воспитывать их, кормить вместо вечерок, вместо гуляний. Мать уставала, после смерти мужа вкалывала, понимая, что никто им не поможет, что три девки – так себе работницы; счастье, если кто в дом возьмет бесприданниц – денег катастрофически не хватало. Характер у матери всегда был нелегкий, а как овдовела, совсем испортился. Больше всего доставалось Сусанне, а она, по сути своей, человек добрый, неконфликтный, временами тоже срывалась на младших сестер, да больше и не на кого. Останься они с матерью вдвоем, было бы легче, всего бы хватало, особенно если жить скромно.
Но нарочно она не стала бы причинять им вред, нет-нет!
И вот на пятый день Сусанна, которую мать исхлестала полотенцем в бессильном горе, работала по дому, когда вдруг увидела двух своих пропавших сестренок. Девочки, держась за руки, стояли на пороге и молча смотрели на старшую сестру, тихие, спокойные и нерастрепанные. Так же подвязаны на аккуратный узел платочки, и в сарафанчиках своих, только почему-то без сапожек. Голые ножки как-то особенно ярко белели на фоне темного от времени дощатого настила крыльца. Сусанна задохнулась сначала от испуга – таким неожиданным было их появление, потом от затопившей ее по самую макушку радости и облегчения. Подумала, что девочки не заходят в дом, потому что боятся наказания за долгое отсутствие, за потерю сапог – мать-то была скора на расправу, чуть что не так – лупила чем придется, кричала: «Порвешь платье – убью окаянную!» или «Утонешь – на двор не приходи!».
А ведь одна женщина из их деревни тоже своей дочери так рычала, а еще: «Поздно придешь, так можешь вообще не приходить никогда». Эта девочка пошла с подружками Великим постом у прудка, что в лощине у деревни был, играть, да за временем не следила. Подружки-то по домам разбежались, а та забоялась мамкиного гнева, решила, что прибьет за опоздание, а если случится с ней что, так будет оправдание. Прудок-то хотя небольшой, но глубокий. В общем, утопла девка, а как шла полая вода, так весь прудок снесло в реку, в Ичетинку, – тело и не нашли. И с тех пор нет ей, девочке, покою, бродит по лощине, плачет тоненьким голосом, а если кого заметит – зовет к себе по имени, будто знакомы, так что ночным делом мимо лощины лучше не ходить. Даже собаки ее видят, но брешут издали – хвосты подожмут, воют, а близко не подходят.
Сусанна подбежала к сестрам, схватила обеих в охапку, подивившись про себя необычайной их легкости – видно, в лесу голодали, исхудали, – занесла в дом, плача, целуя, успокаивая.
Сусанна никого не стала звать, боясь оставлять сестричек одних, захлопотала над ними, осмотрела, усадила за стол, тормоша, расспрашивая, гладя по голове, радуясь, что они невредимы, удивляясь где-то краешком сознания, что такие чистенькие, такие опрятненькие. И пахнут они не потом, а вообще ничем, разве чуточку землей со дна оврага.
Девочки смотрели на нее без выражения, не обнимая в ответ, не показывая никаких эмоций, а потом попросили блинков. И Сусанна бросилась разводить тесто, печь, и яблочное повидло на стол поставила, и сметану, и кисель, и кашу – все, что было. Девочки все так же смотрели на сестру и ждали.
И уже потом, взяв по блину, стали рассказывать ровно, без эмоций, не перебивая друг дружку, по очереди. И чем больше говорили, тем страшнее становилось Сусанне.
– Мы тебя, Сусанночка, потеряли.
И тут же посуровели обе лицом:
– Ты не наша сестра. Бросила нас, ушла далеко. А когда позвала, сердито рычала, чтобы мы не отставали.
– Я вас искала. Я вас искала!
– Мы не знали, что ты не наша сестра. Мы побежали, побежали.
– Я даже упала один раз и смотрю – тебя нет, Сусанночка, а впереди не ты, а соседка наша, тетенька, быстро идет, корзинка полная. Точно из лесу собралась.
– Что за тетенька, какая такая соседка? – пыталась выпытать Сусанна, но девочки будто не слышали.
– Поворачивалась и рукой махала нам: мол, за мной идите, за мной. Мы и пошли.
– А потом она сказала: «Здесь ждите!» Мы под кусточком и сели.
– Да что же вы не возвращались, мы же вас искали, я искала, кричала вам?
– А нас, Сусанночка, волки съели.
– Как же съели, вы же вот тут, дома? Сейчас мама придет, все обрадуются!
– Съели, Сусанночка, мы не обманываем.
– И мама не придет, не спасет.
– А мы сначала совсем не испугались, думали, собачки прибежали.
– А они на нас набросились, повалили и мне вот тут вот горлышко куснули.
– А мне вот личико схватили, здесь и здесь. – И сестричка рукой показала, провела пальчиками по своему лицу, спокойно так, даже ласково, глядя прямо на Сусанну.
И показалось Сусанне, что вокруг хорошенького детского личика образовалась кровавая рваная полоска, как раз по краям подвязанного платочка, но моргнула – и все пропало.
А сестричка продолжала:
– Очень больно было, я кричала.
– И я кричала, а в горлышке звука не было.
– И никто не пришел нам помочь. Ни ты, ни тетенька.
– А ведь она стояла, смотрела, потом ушла.
– Какая тетенька? – снова в отчаянии спросила Сусанна, понимая, что не услышит ответа, а ведь он важен, важен.
– Так страшно было, очень страшно.
– А сапожки-то не тронули, Сусанночка, так маме и скажи.
– Мы маму любим, скажи ей, Сусанночка.
И положили надкусанные блины обратно на тарелки маленькие девочки. Сусанна встала из-за стола, не отрывая взгляда от сестричек. Все молчали.
Надо было что-то немедленно делать. Сусанна очень надеялась, что сейчас придет мать и все разрешится, что девочки действительно пришли, вернулись, живые и невредимые, и ей это не кажется. А что они говорят… Это от переживаний, потом успокоятся, и все само собой наладится.
Тетенька
