Шеф с системой. Трактир Веверин - Тимофей Афаэль
В стражников полетел камень. Ударил в щит, отскочил. Строй даже не дрогнул.
— Спокойно! — рявкнул офицер. — Следующий, кто бросит — получит стрелу в глотку!
Лучники на крышах подняли оружие. Толпа отшатнулась.
— Сопротивление указу, — подьячий повысил голос, — будет расцениваться как бунт против городской власти и караться по всей строгости закона. Вплоть до смертной казни.
Подъячий сел в карету. Кучер держал лошадей под уздцы. Дверца захлопнулась.
— Расступись! — крикнул офицер стражи.
Толпа раздалась в стороны, образуя коридор. Люди жались к стенам.
Карета тронулась.
Я смотрел, как она проезжает мимо — в шаге от меня. Видел профиль подьячего в окне. Он смотрел прямо перед собой, на дорогу. Мы для него перестали существовать.
Карета выехала с площади. За ней ушла половина стражников, чеканя шаг. Остальные начали медленно отступать, не разрывая строй. Лучники спустились с крыш последними.
Через пять минут площадь опустела. Только мы остались. Сотни людей, которым только что объявили смертный приговор.
Угрюмый стоял неподвижно и смотрел вслед уехавшей карете.
— Гриша, — позвал Волк. — Гриша, они уехали. Можно…
— Что можно? — Угрюмый повернулся к нему. Голос его был мёртвый. — Что теперь можно, Волк? Догнать карету? Зарубить подьячего? И что дальше?
Волк промолчал.
— Две недели, — Угрюмый провёл рукой по лицу. — Две чёртовы недели. Зимой. Куда я их поведу? — Он обвёл взглядом толпу. — Куда я поведу этих людей?
Я молчал, глядя на площадь и думал.
Женщина на коленях всё ещё выла, раскачиваясь вперёд-назад. Старика усадили на ступени, он дышал тяжело, хватая ртом воздух. Дети жались к матерям. Мужчины стояли, опустив руки.
Вот так выглядит поражение, — подумал я. Не кровь и не трупы. Просто люди, у которых отняли надежду.
Варя протиснулась ко мне. Сенька по-прежнему держался за её руку. Глаза у него были огромные и испуганные.
— Саша, — прошептала она. — Что нам делать? Что нам теперь делать?
Я посмотрел на неё, на Сеньку. Угрюмого, а потом на людей вокруг и понял: если сейчас промолчу — район умрёт ещё до сноса. Эти люди просто лягут и будут ждать смерти.
— Собери наших, — сказал я Варе. — Всех. Сюда.
— Зачем?
— Делай.
Она кивнула и исчезла в толпе.
Я повернулся к Угрюмому:
— Григорий. Мне нужна бочка.
Он посмотрел на меня непонимающе:
— Какая бочка?
— Вон та. — Я указал на перевёрнутую бочку у стены дома. — Мне нужно, чтобы люди меня видели.
Угрюмый посмотрел на меня внимательно. Потом в его глазах разгорелась искра понимания.
— Ты хочешь… говорить с ними?
— Да.
— И что ты им скажешь, Александр? — Он шагнул ближе, понизил голос. — Что всё будет хорошо? Что мы справимся? Они не дураки и знают, что мы в заднице.
— Я скажу им правду.
— Какую правду?
Я посмотрел ему в глаза:
— Что у нас есть шанс. Один. Маленький. И что я собираюсь за него драться.
Угрюмый молчал, а потом кивнул с тяжелым вздохом.
— Волк. Притащи бочку.
Волк притащил бочку, поставил у стены, но прежде чем я успел на неё забраться, нас окружили.
Сначала подошли двое — мужик в рваном тулупе и женщина с младенцем на руках. Потом ещё трое. Потом десяток. Через минуту вокруг нас с Угрюмым сомкнулось кольцо из нескольких десятков человек.
— Гриша, — мужик в тулупе схватил Угрюмого за рукав. — Гриша, что делать-то? Ты же голова тут, ты скажи…
— Куда идти? — перебила женщина с младенцем. Голос ее срывался. — У меня пятеро! Муж умер! Куда я их дену⁈
— Может, к родне в деревню? — неуверенно предложил кто-то.
— Какая родня⁈ — взвился худой парень с перевязанной рукой. — У меня родня здесь! Вся! В Слободке!
Угрюмый стоял, как каменный. Я видел, как ходят желваки на его скулах. Он не знал, что ответить. Впервые на моей памяти — не знал.
— Гриша! — Из толпы протиснулась старуха. Маленькая, сгорбленная, в чёрном платке. Вцепилась в его рукав скрюченными пальцами. — Гришенька, сынок, как же так? Я тут сорок лет живу. Тут муж мой помер, тут дети выросли… Куда мне идти? Зима ведь… Я же замёрзну…
Голос её дрожал. По морщинистым щекам текли слёзы.
Угрюмый посмотрел на неё — и я увидел, как что-то в нем ломается. Этот человек мог зарезать врага, не моргнув. Мог командовать бандитами, держать в страхе целый район, но перед плачущей старухой он был бессилен.
— Баба Нюра… — он накрыл её руку своей ладонью. — Я…
— Ты же всегда нас защищал, — она смотрела на него снизу вверх. — Всегда. От воров, от лихих людей… Защити и сейчас, Гришенька. Пожалуйста…
Угрюмый молчал. Горло его дёрнулось. Он сглотнул.
— Я не знаю, — выдавил он наконец. — Баба Нюра, я… не знаю.
Старуха отшатнулась, отпустила его рукав.
Толпа заволновалась. Я слышал обрывки разговоров:
— Не знает он…
— А кто знает⁈
— Пропали мы…
— Конец нам…
Мужик в тулупе схватил Угрюмого за грудки:
— Как это «не знаешь»⁈ Ты же Угрюмый! Ты тут главный! Делай что-нибудь!
Волк дёрнулся вперёд, но Угрюмый остановил его жестом.
— Что я сделаю? — Голос Угрюмого был глухой инадломленный. — Пойду зарублю подьячего? Стражу? Посадника? — Он развёл руками. — И что потом? Пришлют войско. Вырежут всех. Не только меня — всех вас.
Мужик отпустил его. Отступил на шаг.
— Значит, конец, — сказал он мёртвым голосом. — Значит, всё…
— Может, договориться? — робко предложила молодая женщина. — Заплатить кому надо?
— Чем платить⁈ — огрызнулся худой парень. — Крысами из подвала⁈
— А если к Посаднику? Попросить, объяснить…
— Ага, он тебя на порог пустит, — хмыкнул кто-то горько. — Жди.
Я слушал их. Слушал, как надежда уходит из голосов. Как отчаяние сменяется апатией и люди сдаются — один за другим.
Варя вернулась. За ней — Тимка с Антоном, ещё несколько человек из наших. Она протиснулась ко мне:
— Саша, все здесь. Что ты задумал?
Я не ответил, оглядывая толпу.
Баба Нюра сидела прямо на снегу, раскачиваясь и что-то бормоча. Женщина с младенцем прижимала его к груди, младенец надрывался плачем. Мужчины стояли, опустив головы.
Вот оно дно. Ниже падать некуда и именно поэтому можно оттолкнуться.
Я шагнул к бочке.
— Григорий, — позвал я.
Он обернулся. Глаза его были потухшие.
— Мне нужно, чтобы они замолчали. Хотя бы на минуту.
Он смотрел на меня, а потом что-то изменилось в его лице. В глазах появилось — не надежда, нет. Скорее — любопытство. Интерес умирающего к тому, кто обещает чудо.
— Волк, — бросил он. — Помоги.
Волк кивнул. Набрал воздуха в грудь и заревел — так, что голуби взлетели
