Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков
Я повернулся и пошел к двери. Я чувствовал его взгляд, полный ненависти, страха и отчаяния, впившийся мне в спину.
Дверь открылась, и я вышел в коридор, где меня ждал бесстрастный Разумовский.
— Он сломлен, — констатировал я. — К утру заговорит. Убедись, что с ним ничего не случится до этого момента. И чтобы никто, слышишь, никто не входил к нему без моего приказа! И усильте охрану — уверен, его попытаются убить. Слишком уж много знает.
Разумовский кивнул, его лицо не выражало никаких эмоций.
— Будет исполнено.
Я двинулся по коридору к выходу, чувствуя тяжесть этого места на своих плечах. Первый камень в стене молчания был сдвинут. Теперь нужно было ждать, какая грязь хлынет из-под него. И быть готовым ко всему.
Глава 7
Глава 7
Воздух Нижнего Города — так назывались трущобы бедняков — был густым и многослойным, как плохой суп. В нем смешались запахи дешевого пережженного масла, нечистот, текущих по сточным канавам, кислого пива, пота и чего-то еще — отчаянной, животной радости. Это последнее было самым странным и самым гнетущим.
Я стоял под низким навесом какого-то полуразрушенного сарая, глядя на кишащую, шумящую улицу. С помощью телолепки я изменил свою внешность. Черты лица стали расплывчатее, кожа — смуглее, в глазах появилась усталая мутность простолюдина. Дорогой мундир сменился потертой кожанкой и грубыми штанами из плотной ткани. Я был никем. Еще одной спиной в толпе.
Арина, стоявшая рядом, щелкнула языком.
— Ну что, Ваше… то есть, Михалыч, — поправилась она, привыкая к моему новому облику. — Готов окунуться в народ? Готов увидеть, как тебя любят?
В ее голосе звучала горькая ирония. Она знала, куда мы идем, и что я хочу увидеть. Не парадную версию своей власти, а ее изнанку.
Мы вышли из-под навеса и влились в людское море. Толпа была пестрой и шумной. Докеры с обветренными лицами, торговки с корзинами, нищие, калеки, уличные мальчишки, воришки, проститутки… Все они куда-то спешили, кричали, смеялись, спорили. И повсюду, отовсюду доносилось мое имя. Вернее, тот образ, что создало для них обращение Давыдова.
«…а он, слышь, как вошел в тронный зал, так все эти князьяшки, как мыши, по норам попрятались!»
«…правильно! Шуйских на кол бы всех, паразитов! Император-батюшка разберется!»
«…при старом-то императоре, помнишь, колбаса по два медяка была! А хлеб — вообще задаром! Вот и новый наведет порядок!»
«Выпьем за здравие Мстислава! Дай бог ему сил нашу долюшку поправить!»
Тосты, крики «ура!», пьяные песни. Лица, сияющие надеждой. Они действительно радовались. Искренне, почти истерично. После многих лет гнета Шуйских, после страха и неопределенности появление сильного лидера, воина, который не побоялся аристократии, стало для них глотком воздуха. Они видели в мне спасителя. Избавителя. Почти что бога.
И от этого становилось не по себе. Потому что за этим фасадом всеобщего ликования скрывалась ужасающая действительность.
Мы свернули в узкий, темный переулок. Под ногами хлюпала грязь, смешанная с нечистотами. Дорога, вернее, то, что от нее осталось, была усеяна глубокими колеями и ямами, заполненными мутной, зловонной жижей. Стены домов, тесно жавшихся друг к другу, были покрыты плесенью, штукатурка обваливалась кусками. Из окон доносились крики, плач детей, запах бедности и отчаяния.
— Дороги тут лет тридцать не чинили, — без эмоций констатировала Арина. — Последний раз — еще при старом императоре, к его коронации. Потом все деньги уходили в карманы Шуйских, да на их дворцы.
Мы вышли на небольшую площадь, где располагался общественный колодец. Очередь за водой растянулась на полквартала. Женщины с ведрами, усталые, с потухшими глазами, переругивались между собой. А на углу площади, прислонившись к стене, стояли двое городских жандармов. Довольные, сытые, с начищенными медными пряжками. Они с усмешкой наблюдали за суетой, и один из них, поймав мой взгляд, надменно крикнул:
— Чего уставился, босяк? Проходи, не задерживайся!
В его голосе не было служения, не было долга. Была власть. Власть сильного над слабым. Та самая, против которой я, собственно, и боролся.
— Видишь? — тихо сказала Арина. — От Шуйских они, может, и отличаются формой. А по сути — те же волки. Только шкуру поменяли.
Мы зашли в одну из таверн — «У Пьяного Бора», называвшуюся так в честь хозяина, бывшего лесоруба с разбитым лицом. Воздух внутри был едким от табачного дыма и испарений дешевого самогона. За столиками сидели те же докеры, ремесленники, поденщики. Они шумели, играли в кости, и снова — повсюду звучали тосты в мою честь.
Мы устроились в углу, заказали по кружке мутного пойла, которое здесь называли пивом. Я слушал.
«…он же с мертвяками на востоке воюет! Говорят, лично возглавил легионы!»
«…обязательно налоги снизит! Или вообще отменит! Он же за народ!»
«…Шуйским крышка! Слышал, уже регента прям в тронном зале изломали и в подвал упекли! Давно пора!»
Они строили иллюзии. Возводили меня в ранг сказочного богатыря, который одним махом разрешит все их проблемы. Они не видели, что я один. Что система прогнила насквозь. Что даже если я чудом найду деньги на ремонт дорог, чиновник на месте все равно их разворует. Что даже если я отправлю на восток все легионы, это оголит другие границы. Они верили в чудо. А я-то знал, что чудес не бывает. Бывает только тяжелая, кропотливая, часто грязная работа.
Мое настроение стремительно портилось. Гнев, беспомощность и какое-то щемящее чувство вины смешивались внутри в ядовитый коктейль. Я дал им надежду. А что, если я ее не оправдаю? Что, если у меня не хватит сил, ума, времени? Тогда их радость превратится в ненависть. В ярость, что будет в тысячу раз страшнее их нынешнего покорного отчаяния.
Один из посетителей, уже изрядно пьяный, поднял кружку:
— За Императора! Чтоб он… чтоб он этим боярам… всем голы… головы поотрубал!
Его поддержал громовой, пьяный рев. Я смотрел на эти сияющие, доверчивые лица, и мне хотелось закричать: «Очнитесь! Я не волшебник! Ваши дороги — в говне, ваши жандармы — бандиты, а ваши дети голодают! Перестаньте пить и радоваться, начните хоть что-то делать сами!»
Но я не мог. Я был в маске. Я был никем.
— Ну что, Михалыч, проникся народной любовью? — Арина смотрела на меня, и в ее глазах я читал понимание. Она видела, что
